именно тогда я поняла, насколько мы с ней похожи. В ее экспрессивных жестах я узнавала свои собственные движения, ее глаза горели той же страстью, какую во мне пробуждала библиотека Святого Исидора. Однажды вечером я увидела, как тетя Лолита вышла из маминой комнаты, аккуратно притворив дверь. Лицо у нее раскраснелось и блестело от слез, мокрые ресницы склеились, в руке был платок. Заметив меня в коридоре, она на секунду задержала взгляд, словно эта встреча не сулила ничего хорошего, но тут же как будто обмякла и сообщила, что назавтра уезжает, потому что не хочет мешать.

“Мешать”. Это слово засело у меня в голове и не давало покоя. С каких это пор тетя стала нам мешать? Ночью я не могла отделаться ни от комаров, ни от этого горького слова, а на следующий день простилась с Лолитой теплее, чем обычно, чтобы она поняла, что, на мой взгляд, это слово к ней точно не относится.

Фелипе пораньше вернулся с летнего отдыха с семьей, чтобы застать меня. Я очень удивилась, увидев его в фалангистской форме. Теперь он тоже носил синюю рубаху, как наши отцы. Умиротворенности последних наших встреч как не бывало, между нами была холодная напряженность.

– Конкурс на должность библиотекаря? Зачем тебе это?

– Чтобы получить должность, очевидно. – Я ответила шутливо, надеясь разглядеть прежнего Фелипе за этой ужасной рубахой.

– А зачем барышне вроде тебя должность в библиотеке?

– Чтобы жить.

– Мы еще поговорим позже.

Кажется, он хотел что-то добавить, но сдержался. Я не знала, о чем он намерен поговорить, но с удовольствием спросила бы, зачем он нацепил эту дурацкую форму – кроме того, чтобы угодить отцу, разумеется. Как же я радовалась, что он вернулся всего за три дня до моего отъезда. Временами Фелипе словно в рассеянности устремлял взгляд за горизонт и принимался насвистывать, как делают не привыкшие лгать люди. Мои родители ни разу не обмолвились о необходимости начинать свадебные приготовления. Мне же и в голову не приходило, что Фелипе умалчивает о том, что мне придется последовать за ним, даже если я получу должность в мадридской библиотеке. Фелипе не говорил, что это ему решать, где жить, а я буду просто следовать за ним как хорошая жена. Позже я поняла, что Фелипе попросту не хотел стать вестником уготованной мне судьбы – отказаться от своих стремлений и, по сути, от самой себя.

Гильермо, сын дона Херманико, завершил обучение на врача и вернулся в Мадрид приблизительно в те же даты, что и я, но зашел в пансион всего пару раз, причем и отец, и сын чувствовали себя неловко и не знали, о чем говорить. Непривычно было видеть дона Херманико столь молчаливым. Он оживлялся, лишь когда сын собирался уходить, словно мог испытывать отцовскую любовь только на расстоянии.

Гильермо чем-то походил на Карлоса, но был субтильнее, с более аристократичным носом и без пронзительности во взгляде. Он демонстрировал врожденную холодноватую сдержанность германца, носил пышные усы, напоминавшие формой отцовские и выглядевшие на его лице несколько чужеродными. Тетя заметила, что Гильермо был бы для меня подходящим мужем.

– Он совсем как Карлос, только с деньгами, – без стеснения заявила она.

– Что ты такое говоришь, тетя.

– Духи уверены, что ты не выйдешь за этого пижона, которого подсовывает тебе отец. А за Гильермо – вполне возможно. Мы все так думаем.

Однако Гильермо был мне неприятен. Карлос, если приодеть, и правда мог сойти за его брата, но, глядя на Гильермо, я обнаруживала одни различия, а вовсе не сходство, хотя сходство, кажется, подмечал даже сам Карлос. Однажды он встретился с Гильермо в гостиной и стал изучать с тем выражением, с каким люди по утрам смотрят на себя в зеркало. По блестящим глазам Карлоса я поняла, что он, как и я, ищет отличия между собой и отпрыском богатой семьи. В конце концов, придя, видимо, к нелестному для себя выводу, он посмотрел на меня так, будто попал под трамвай и только я могу спасти его.

Тетя Пака, со своей стороны, сыпала прозрачными намеками, что хорошо бы нам с Гильермо обратить друг на друга внимание:

– Мы так рады, что в доме появился мужчина, которому как раз пора жениться!

Услышав это однажды, Карлос поднял бровь и вышел из комнаты под каким-то предлогом. Неужели он ревновал?

Но что бы там ни пророчили духи, Гильермо не пробыл в Мадриде и месяца: из Лейпцига пришло письмо с приглашением в больницу Святого Георгия, которое он принял, почти не раздумывая. Дон Херманико даже не хвастался. Но дон Габриэль не смолчал.

– Херманико стал чужим для сына, – вздохнул он. – Уезжая, Гильермо был робким юношей и во всем слушался отца. Тот говорил ему жить правильно, изучать медицину, делать то, не делать другое. А сейчас, я думаю, Гильермо хочет сам принимать решения. Весь последний месяц он явно задавался вопросом, кто этот сеньор, доживающий свой век в пансионе, как забытый в чулане хлам, и глядящий на него влажными глазами с другого края разделяющей их пропасти лет и расстояний.

Дон Габриэль добавил, что старики похожи на ветеранов проигранных войн, которых никто не хочет видеть, поскольку они напоминают о том, что все хотят забыть. При этих словах я едва не расплакалась. Моего плеча коснулась чья-то рука, и я увидела перед собой носовой платок с вышитой фиалкой. Я взяла его, словно признавая поражение. Слова дона Габриэля меня расстроили, а кроме того, грудь стеснило от близости Карлоса, в его присутствии у меня всегда перехватывало дыхание. Я вернула ему платок и поблагодарила, не поднимая глаз. Я снова пряталась от того, что зарождалось у меня в сердце, хотя спрятаться было невозможно.

В ту ночь я вышла на балкон и ясно увидела, как призрак Елены указывает куда-то вдаль. Я не могла заснуть, все думала о фиалке, вышитой на платке Карлоса наверняка женской рукой. Похожий цветок украшал бумагу, на которой писала тетя Лолита. Однако на следующий день я уже уверилась, что и видение призрака, и происхождение вышивки были плодом моего воображения – похоже, я приписываю Карлосу то, чего нет и в помине. Действительно, что я знаю о нем, кроме имени, профессии, данного тете Паке обещания никогда не носить оружия и дружбы с Ангустиас? Ангустиас… Ну конечно, служанка – бесценный источник информации, которая поможет мне разочароваться в Карлосе, и я перестану его идеализировать. Надо наконец избавиться от этого ощущения недосказанности.

Дон Херманико оправился от отъезда сына, а вместе с ним и все мы.