al. 2009; Bourdieu 1977). Трентман утверждает, что ежедневные практики – это результат «ремонтной работы» (repair work), а не бессмысленного повторения (Trentmann 2009: 8). Их не следует противопоставлять, казалось бы, более динамичным случаям разрыва: напротив, оба эти аспекта – части одного и того же феномена. Слейтер критикует исследовательские традиции от Маркса до Франкфуртской школы, в которых ежедневные практики считаются нерефлексивными и отчуждающими людей от того, кем они по-настоящему являются (Slater 2009). Причем подобный подход характерен не только для авторов марксистского толка. И Вебер, и Дюркгейм также рассматривали рутину как нечто нерефлексивное и характерное для немодерного. Уилк утверждает, что идею, будто люди освободятся от нее, можно отнести к одному из мифов модернизации (Wilk 2009). Лефевр в «Ритманализе» писал, что ежедневные практики дисциплинируют людей, а свобода – это их отсутствие (Lefebvre 2004). Здесь ежедневные практики связываются с критикой капитализма и порожденного им потребления, когда изобилие товаров и подчиненность наших действий этим товарам трактуются как форма порабощения. Некоторое сопротивление столь безоговорочно негативному пониманию рутины обнаруживается в работах де Серто, который исследует творческий потенциал потребления в повседневной жизни (де Серто 2013). Но ни одна из выдвинутых идей, кажется, не подходит к ситуации, которую мы обнаружили в случае денима. Мы полагаем, что именно рутинное отношение к джинсам как к обыденному переживается как форма освобождения от гнетущего бремени идентичности. Сходным образом Уилк проблематизирует две конкурирующие версии модерности: в одной она освобождает людей от ежедневных практик, в другой – навязывает их однообразие (Wilk 2009). Уилк признает, что привычки нельзя автоматически понимать как инструмент сдерживания; напротив, они могут быть освобождающими. Как и в случае с термином обыденный, одна из проблем состоит в том, насколько семантика понятия «рутина» уже встроена в различные противопоставления, например выбору – спонтанности. Как отмечает Слейтер, понятие рутины само по себе часто содержит моральную оценку и суждение (Slater 2009).

Шов, Трентман и Уилк (2009) выделяют три ключевых момента, которые помогают выстроить связь между обыденным и ежедневными практиками. Во-первых, это их разнообразие: одни воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, другие нет; одни «делают жизнь возможной, а другие превращают ее в сущее мучение» (Wilk 2009: 144). Во-вторых, Уилк подчеркивает важность феноменологического подхода, позволяющего увидеть, как субъективно переживаются ежедневные практики: на первый взгляд банальная последовательность действий может восприниматься человеком как время для размышления или разгрузки головы. В этом ключе социолог анализирует интериоризацию рутины: иногда мы прибегаем к тому, что он называет «культивацией» (Ibid.: 149), то есть к ее модификации, связанной с определенной степенью обдумывания и рефлексии. В других случаях мы позволяем этой практике вновь опуститься на уровень привычки через процесс натурализации (Ibid.: 150). По его мнению, чаще всего люди предпочитают именно второе, поскольку первое может быть утомительным. При этом мы чрезвычайно чувствительны к тому, что можем доставить другим неудобство, и даже сам факт, что нас замечают, способен вернуть ежедневную практику в сферу сознательного. Данные о ношении джинсов подтверждают это наблюдение. В-третьих, Шов показывает, как ежедневные практики встроены во все аспекты материальной культуры – от стиральных машин и термостатов до социальных кодов (Shove 2003; Shove et al. 2009). Как демонстрируют Шов и Сазертон, по отношению к таким объектам, как морозильник, и связанным с ним практикам – например, использованию микроволновой печи и покупке определенных видов продуктов в супермаркете, – может разворачиваться процесс нормализации, параллельный модели натурализации у Уилка (Shove & Southerton 2000).

В полученных данных о джинсах мы видим многое из этого разнообразия, описанного в трех вышеупомянутых перспективах. Люди могут чувствовать освобождение от необходимости выбора, но на определенном жизненном этапе им может казаться, что они топчутся на месте. Они могут переживать, что сами выстраивают порядок в своем гардеробе или же что это гардероб начинает «организовывать» их. Иногда им необходимы повторяемость и обыденность, воплощенные в джинсах; в другие моменты они стремятся быть эксцентричными индивидуальностями, полными спонтанности и непредсказуемости.

Обыденность и ежедневные практики

Обсуждение ежедневных практик принципиально важно для нашего понимания обыденного как аспекта практики и материальной культуры. Обыденное – то, что люди делают, а не то, чем они осознанно стремятся быть. Но в завершение нам нужно вновь вернуться к самому понятию обыденного. Ранее отмечалось, что между нашими аргументами и аргументацией Гофмана в книге «Стигма» (Goffman 1990) существует определенное расхождение. Гофман утверждает, что обыденное помогает людям категоризировать других. В гофмановском смысле обыденное может быть частью процесса профилирования (Ibid.: 68): мы формируем представление о том, что считается обычным для того или иного типа людей, и на этой основе выстраиваем ожидания насчет поведения и характера конкретного человека. Например, от людей, одевающихся в определенном стиле, часто ожидают определенного типа поведения – как в случае одежды, маркирующей принадлежность к определенной субкультуре.

Однако, исследуя деним, мы видим совсем другое. Суть синих джинсов как искусства обыденного состоит в том, что они ускользают от любых подобных обозначений и предпосылок. Вместо того чтобы быть маркером исключительности и определять, кто принадлежит к определенной группе, а кто нет, деним, наоборот, связывает обыденное с открытостью: в этой постсемиотической эпохе по сути любой и каждый может носить деним и носит его. Это созвучно наблюдению Сэвиджа, Бэґналл и Лонгхерста: «новый тип „обыденного сообщества“ универсален, поскольку включает людей из групп с ранее разнородными вкусами и предысториями». В исследованиях как упомянутых социологов, так и нашем обыденное связано скорее с включением, чем с исключением (Savage et al 2001: 143).

Тем не менее механизм, посредством которого обеспечивается доступность для всех, не так уж далек от описания Гофманом стигмы. Социолог уделяет большое внимание не только тому, что люди говорят. Он показал, что тело (а по косвенным признакам и одежда) функционирует как форма «конвенционализированного дискурса», то есть может передавать определенные черты, которых ожидают от человека, принадлежащего к той или иной категории. Люди стараются соответствовать и вести себя так, как «должны» вести себя представители данной категории. Это напрямую связано с вопросом видимости (Goffman 1990: 64). Ученый отмечает, что видимость отличается от «известности» (known-about-ness, Ibid.: 65), основанной на более широком и глубоком предзнании о человеке, и от «навязчивости» (obtrusiveness, Ibid.: 65), когда те или иные черты «выступают на передний план» в социальной ситуации (Ibid.: 125). Он подчеркивает, что люди используют разные стратегии, чтобы не становиться центром внимания. Гофман рассматривает и тех, кто выделяется – людей, обладающих «чертой, которая может навязчиво привлекать внимание… стигмой, нежелательным отличием от ожидаемого нами» (Ibid.: 15). Эта логика в равной степени применима к тому, как деним помогает людям не выделяться и не привлекать к себе внимания, и, шире, к тому, как он позволяет избегать категоризации по возрасту, гендеру, этничности и другим признакам.

Обыденное функционирует как зачастую само собой разумеющийся аспект повседневной жизни и практики, и чтобы разглядеть это, нужно понимать, как они возникают и сходят на нет, какова роль интериоризованных ожиданий и внешних сил материальной культуры. Но речь идет не только о теоретическом аспекте. В главе 5 нас интересовали вопросы, касающиеся фундаментальных отношений между мигрантами и принимающим обществом, то есть мы приблизились к гофмановской тематике стигмы. Полученные данные показывают, что существенное внимание в социальных науках и политике уделяется интеграции, мультикультурализму и космополитизму. А между тем скромная, почти незаметная работа будничной материальной культуры – «обычных синих джинсов» – может быть не менее эффективна, чем любые государственные программы или идеологии, в деле создания контекста, в котором принимающее общество и мигранты могут найти общий язык и ощутить настоящую общность,