4

Заметим, что синие джинсы, похоже, действительно способствуют разрешению изначального конфликта между Кантом и антропологией. Этот конфликт возник из культурного релятивизма. Синие джинсы, будучи обыденными, не выражают культурный релятивизм. Обыденное здесь выступает в качестве подавления культуры как различия. Напротив, джинсы возвращают нас к исходной связи между индивидуальным и универсальным у Канта. Джинсы доминируют в современном мире отчасти потому, что они одновременно являются самой личной и самой глобальной одеждой, которую может носить человек, и в этом смысле помогают людям преодолевать растущий разрыв между личным и глобальным. Именно благодаря этой способности джинсов мы можем и писать данную монографию, и редактировать книгу о глобальном дениме (Miller & Woodward 2011), этнографически рассматривающую чрезвычайное разнообразие денима в самых разных культурных контекстах.

Джинсы как обыденное, по-видимому, соответствуют по меньшей мере одному аспекту кантовского идеала, выходя за пределы напряжения, которое всегда существовало между антропологией и Кантом и даже внутри самой кантовской философии (Frierson 2003; Kant 2006). Однако их нельзя согласовать с кантовским идеалом категорического императива или с его отделением последнего от практического разума. Мы не утверждаем, что люди носят синие джинсы, потому что осознанно способствуют тем самым моральному императиву равенства и универсальности. Респонденты говорят лишь, что в джинсах им комфортно. То, чего Кант надеялся достичь с помощью морального сознания, здесь достигается во многом через неотрефлексированную материальную культуру. Именно через джинсы как материальный объект равенство объективируется в том смысле, какой Миллер заимствовал у Гегеля (Miller 1987). Это, очевидно, не тот акт просветленного самосознания, который и Кант, и Гегель, и большинство мыслителей Просвещения считали ключом к прогрессу разума как форме просвещения.