собираюсь портить дружбу, рассказывая тебе то, что не должен.

— Друзья говорят о сексе. Давай. Как именно ты командуешь? Наручники и стоп — слова?

Мой пах пульсирует от образов, которые вызвали её вопросы.

Блейк, прикованная наручниками к моей кровати. Умоляющая о моем члене.

Я медленно выдыхаю, уже жалея о том, что сейчас скажу.

— Не знаю. Для меня власть — это вовлеченность. Я не пассивен, когда дело касается секса. Но мне нравится, когда женщина, с которой я сплю, отдает мне всё.

— Что значит всё? Ты про анал?

Я взрываюсь смехом. Господи Иисусе.

— Нет, — говорю я между смешками. — Ну, если она хочет, я с радостью. Но я имею в виду не только физическое. — Мой голос становится хриплым, когда странное чувство разливается в груди. — Я хочу... доверия. Уязвимости. Я хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, была рядом. Никаких стен. Я хочу, чтобы каждая мысль, каждый взгляд, каждый вздох были сосредоточены на мне и на том, что я заставляю её чувствовать.

Я замечаю, как у Блейк дрожит рука, когда она берёт стакан и делает глоток виски.

— О. Это и правда звучит страстно.

— Ага. — Я облизываю губы. Её взгляд не отрывается от моего, пригвождая к месту. — Я не хочу половину человека. Я хочу всё. Разум, тело — без остатка. Вот что меня заводит.

Боже, я говорю как придурок. Я никогда раньше не высказывался на эту тему, но теперь, когда услышал сам себя, меня охватил стыд. Я прошу кого — то отдать мне всё, а потом бросаю. Но в моменте я отдаю всё в ответ. Да. Я никогда не прошу того, чего не готов дать взамен.

Я просто... не остаюсь.

Замечаю, что щеки Блейк покраснели — то ли от виски, то ли от моих слов. Надеюсь, что от виски. Я не хочу ее заводить. Ну, хочу, но в то же время не хочу. Боже. Эта девушка сводит меня с ума.

— Это не властность, — говорит она, и её голос недостаточно твёрдый. — Это просто честность.

Мои пальцы сжимаются на стакане.

— Ага. Наверное, это то, что я хочу. Честность. Я хочу кого — то, кто позволит мне увидеть всё.

— Это... неплохо.

Я не могу не заметить, как вздымается ее грудь, когда она делает вдох. Виски развязал мне язык, и я не могу удержаться от следующих слов.

— Тебе бы это не понравилось, — хрипло говорю я. — Я бы тебе не понравился таким. Это слишком.

Я не могу отвести от нее взгляд, когда она смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Даже когда понимаю, что раскрываюсь перед ней больше, чем хотел бы.

— Тебе бы не понравилось, как много я бы от тебя хотел. Как много бы взял.

Её взгляд не отрывается от моего.

— С чего ты взял, что мне бы это не понравилось?

Я слышу, как в ушах стучит пульс. Мне нужно выбираться из этой передряги. Сейчас. Это далеко не дружеский разговор.

— Уже поздно, — говорю я, отодвигая стул. — Я хотел лечь пораньше, чтобы нормально выспаться. Спокойной ночи, Веснушка.

Глава 16. Уайатт

С кем угодно, кроме музы

— Это хорошо, — говорит Коул.

— Да? — Я сдерживаю улыбку, стараясь не выдать своего волнения. Обычно Коул отвечает мне гораздо дольше, так что тот факт, что он позвонил меньше, чем через сутки, обнадеживает.

— Это чертовски хорошо, братан. Возвращайся в Нэшвилл. Надо затащить тебя в студию.

— Нет, я не готов. Не хочу возвращаться только с одним треком. Хочу иметь возможность отправить Додсону несколько вариантов. Сейчас работаю над другим.

— Справедливо. — Долгая пауза, а потом Коул усмехается. — Так кто она?

Я прикидываюсь дурачком.

— В смысле?

— О ком песня?

— Ни о ком.

Он смеётся ещё громче, его низкий раскатистый смех звучит прямо у меня в ухе.

— Херня, чувак. Эта песня о живой, дышащей женщине. И она, мой друг, твоя муза.

Чёрт. Этого я и боялся.

Но в глубине души я знал, что это правда. Она у меня под кожей. Глубоко внутри. Этим утром я лежал в постели как влюблённый дурак, вспоминая все саркастичные замечания и дурацкие шутки, которые она отпускала вчера. Потом я дрочил на воспоминание о её больших глазах, смотрящих на меня в душе. И всё же навязчивое прокручивание каждого её слова — вот что более унизительно.

— Это та, с которой ты проводишь лето? — догадывается Коул. — Запретный плод.

— Да, — признаю я. — И это плохо.

— О чём ты говоришь? Это феноменально. Ты нашёл музу.

Я не хочу, чтобы Блейк была моей музой. Это значит проводить с ней больше времени. Погружаться в неё. Мне нужно видеть её меньше.

Но она везде. В доме. На пирсе. В моих грёбаных снах. И она даже не делает это специально. Она просто существует, и я пропал.

— Чувак, это проблема, — цежу я сквозь зубы. Признание гложет меня. Ненавижу произносить это вслух. — Тексты приходят, когда я с ней. Они просто льются.

— И снова, почему это плохо?

— Потому что я хочу её трахнуть. — Я издаю стон. — И, если судить по моему поведению за последние двадцать четыре часа, я, вероятно, собираюсь сделать это в ближайшее время.

— Чёрт. — Коул замолкает на мгновение. — Ну. Ты, очевидно, не можешь этого сделать.

— Не могу? Ну да, не могу. — Я колеблюсь. — Напомни, почему?

Он фыркает.

— Потому что нельзя спать с музой. Слишком большой риск.

Я встаю с шезлонга и подхожу к перилам, глядя на озеро. Солнце опускается за деревья, разбрасывая оранжевые полосы по воде.

— Когда трахаешь музу, возможны два варианта, — продолжает Коул. — В лучшем случае — это вызывает творческую волну, которая делает тебя ещё продуктивнее. Помнишь мои выходные в Мюнхене с Анастасией? Боже. Я написал «Pretty Girl» в те выходные. Альбом стал платиновым в прошлом месяце, кстати.

— Круто.

— Ага. Но есть и худший случай. Помнишь тот декабрь, который я провёл с Тэнси? Крупье из Вегаса? Она чертовски вдохновляла меня неделями, а потом, как только я переспал с ней, музыка умерла. Я не мог писать месяцами. — Его тон становится строгим. — Нельзя трахать музу, как бы ни хотелось.

— Может, было бы не так сложно, если бы я, блять, не соблюдал целибат, — бормочу я, не в силах удержать обвинение в голосе. В конце концов, это его вина. Просто попробуй целибат, бро. Поверь, это поможет.

Снова долгая пауза.

— Ладно, — говорит Коул. — Я даю тебе разрешение.