— у нее там в Бэрроу домик, где живет она еще с одной женщиной, с Мэри Гиллис, а история у той точь-в-точь такая же, как у нее самой. И вот если бы Ханрахан, так она сказала, отправился с ней и поселился в этом их доме, и пел бы песни свои для бэрроуских оборванцев, для слепых и скрыпников, она тому была бы очень рада. Еще она сказала, что хорошо его помнит, что он до сих пор ей нравится; а что до Мэри Гиллис, так та вообще сколько-то песен его знает наизусть, и пусть он не боится, что его там плохо примут, а все оборванцы и нищие будут с ним делиться заработанными за день деньгами, и так станут платить ему за песни и за всякие там байки все время, пока он будет с ними, и разнесут его имя и славу о нем во все концы Ирландии.

А он и рад был пойти с ней, рад, что нашлась такая женщина, которая выслушает всю как есть долгую историю о горестях его и бедах и утешит его.

Случилось это как раз на закате, когда всякий мужчина — красавец и всякая женщина хороша. Она обняла его, покуда он рассказывал, как ему не повезло в ночь Сучения Веревки, и в сумерках смотрелась она как всякая другая женщина — не лучше и не хуже.

Они проговорили всю дорогу до Бэрроу; что же касается Мэри Гиллис, то едва она увидела его на пороге и услышала, кто он есть такой, так и вовсе едва не расплакалась от счастья, что такой вот великий человек — и вдруг у них в доме.

Ханрахан с радостью у них остановился, потому что устал уже скитаться по дорогам: ведь с того самого дня, как он пришел к Мэри Лавелл, а она, как выяснилось, уехала с кем-то куда-то, и домик ее стоял пустой, и крыша провалилась, он так и не пробовал ни разу пустить где-нибудь корни; и нигде он не задерживался настолько, чтобы увидеть молодые листья на месте тех, которые увяли, или как жнут пшеницу там, где сеяли при нем на пашне. Да разве и не было оно к лучшему, когда была у него теперь каждый день крыша над головою, и огонь по вечерам, чтобы согреться, и пищу ставили на стол, даже если он о том и не просил.

Изрядную часть своих песен он там-то как раз и сложил, в доме, где было ему куда как спокойно, где все его любили и заботились о нем. По большей части песни были о любви, но случались и песни горести, и несколько было песен об Ирландии и о ее печалях, под тем ли именем он ее выводил или же под другим.

Всякий вечер оборванцы, и нищие, и слепые, и скрыпники собирались в этом доме послушать его песни и стихи, его рассказы о древних временах, о фениях, а потом сохраняли их в памяти своей, не испорченной чтением книг; и вскорости не стало во всем Коннахте ни свадьбы, ни похорон, ни паттерна, где не звучало бы имя Рыжего Ханрахана. За всю свою жизнь он никогда не жил так славно и не зарабатывал столько денег, как в эту счастливую пору.

Однажды декабрьским темным вечером он пел одну не слишком длинную песню о нескольких светловолосых парнях, которые покинули родной свой Лимерик и вот скитаются теперь и блуждают во всех концах света. В дом набилась в тот вечер уйма народу, и даже несколько ребят тоже забрались вовнутрь, устроились на полу у очага и пекли теперь в золе картошку или же еще чем-то таким же важным были заняты, слишком заняты, чтобы обращать внимание на Ханрахана и на то, что он там такое поет, но даже и много лет спустя при одном только имени его они вспоминали тот вечер, и звук его голоса, и как он размахивал рукой, и самый вид его, сидящего на краешке кровати, так что тень падала за его спиной на беленую стену и вырастала порой до самой до стрехи.

Вдруг он замолк, глаза его заволоклись дымкой, как если бы он разглядывал что-то в дали неимоверной.

Мэри Гиллис как раз наливала ему виски в кружку — кружка стояла на столе у него под рукой; она остановилась тоже и спросила: «Ты что, никак в дорогу собрался?» Маргарет Руни услышала эти ее слова и не поняла, почему она так сказала, но приняла их близко к сердцу, очень близко, потому что испугалась потерять мужчину такого славного и знаменитого, и столько народу приходит в дом каждый день только лишь благодаря ему. Она встала и подошла к нему.

— Ты и вправду хочешь от нас уйти, хороший мой? — спросила она, поймав его за руку.

— Я вовсе не об этом думал, — ответил ей Ханрахан, — я думал об Ирландии и обо всех тех горестях, что тяготят ее.

И тут он подпер голову рукой, и пропел такие вот слова, и голос его был как вопль ветра в месте одиноком и заброшенном.

Черный ветер на Куммен врывается с левой руки,

Боярышнику на взгорье обламывая суки;

На черном ветру решимость готова оставить нас,

Но мы в сердцах затаили пламень твоих глаз,

Кэтлин, дочь Холиэна.

Ветер проносит тучи над кручею Нокнарей,

Швыряет грома, тревожа покой могильных

камней;

Ярость, как бурная туча, переполняет грудь,

Но мы к стопам твоим тихим нежно желаем

прильнуть,

Кэтлин, дочь Холиэна.

Клотнабарские воды выходят из берегов,

Слыша в звенящем небе ветра влажного зов;

Словно полые воды, отяжелела кровь,

Но чище свечи пред распятьем наша к тебе

любовь,

Кэтлин, дочь Холиэна[87].

И покуда он пел, голос его начал ломаться и слезы потекли по щекам; Маргарет Руни закрыла лицо руками и тоже стала плакать с ним вместе. Потом слепой нищий, который сидел у самого огня, рванул на груди лохмотья с полувыдохом-полувсхлипом, и уж после этого никого не осталось в доме, кто не плакал бы навзрыд[88].

Проклятие Рыжего Ханрахана

Ясным весенним утром, много лет спустя после того, как Рыжий Ханрахан ушел-таки из дома Маргарет Руни, шагал он по проселочной дороге