А перед ними и позади них, в отдалении весьма почтительном, виднелись иные тени, которые то приближались, то удалялись, то пропадали с глаз долой, то возникали снова; и по неустанному их коловращению Ханрахан понял, что это ши, древние поверженные боги; и тени протягивали руки не для того, чтобы коснуться ши, которые ни грешить, ни повиноваться чужой воле не могут и не станут. А потом они пропали в отдалении и как будто бы вошли все в маленькую белую дверцу, открывшуюся на склоне горы.

Туман стелился перед ним теперь подобием пустого моря, омывающего подножия скал бесконечной чередой серых волн; но, пока он смотрел, море это стало опять закипать изнутри текучим, многоликим, безумным мельтешеньем жизни, которая была плоть от плоти и часть его самого; и в серой мгле явились руки и бледные лица, над коими вздымались, как высокие башни, целые кипы волос. Море дыбилось выше и выше, пока не стало вровень с краем пропасти, и тогда туманные тела сделались почти что плотными на вид, и перед Ханраханом прошла еще одна процессия, по колено во мгле, неровными и зыбкими шагами, и что-то смутное, как свет звезды, сияло в самом сердце каждой тени.

Они подходили все ближе и ближе, и в конце концов Ханрахан увидел, что и эти — тоже любовники, что вместо сердец у них маленькие, в форме сердца зеркала и что они все глядят и не могут наглядеться на собственные отражения друг у друга в зеркальцах-сердцах. Они шли мимо, погружаясь постепенно во мглу, а потом их сменили иные тени — эти не шли уже попарно, эти двигались одна за другой, и манили к себе, и протягивали руки; тут Ханрахан заметил, что они все до одной — женщины, и лица их были прекраснее некуда, а тела — просто тени, безжизненные и прозрачные насквозь, волосы же у них на головах извивались и дрожали так, будто жили собственным странным подобием жизни.

А потом туман сгустился вдруг и поглотил их всех разом; примчался легкий ветерок, унес их к северо-востоку[90] и накрыл одновременно Ханрахана белым облачным крылом.

Он встал, весь дрожа, и собрался уже было отвернуться от долины прочь, как вдруг заметил две темные, скрытые наполовину облаком фигуры как будто бы у самого края пропасти, и одна из них, с тоскливыми глазами попрошайки, сказала, и голос был женский:

— Поговори со мной, ибо никто в этом мире, и во всех иных мирах тоже, не говорил со мною вот уже семь сотен лет.

— Тогда скажи мне, — спросил у нее Ханрахан, — кто все те прошедшие передо мной?

— Те, что шли первыми, — ответила женщина, — влюбленные, самые славные из всех их в древности, Бланайд[91], и Дейрдре[92], и Грайне[93], и милые их дружки, а еще великое множество тех, о ком люди и не помнят уже, но любили-то их так же страстно. И поелику найти они пытались друг в друге не только первый цвет юности, но красоту такую же вечную, как ночь и звезды, ночь и звезды не дали им истлеть, сберегли их вопреки и смерти, и всем тем горестям, кои любовь их принесла когда-то в мир. А те, что шли за ними следом, — продолжила она, — те, которые могут все еще вдыхать сладость воздуха и ветра и у которых зеркала там, где сердце, — об этих поэты песен не сложили, потому что хотели все они только одного — победить один другого, и из этой гордыни своей сотворили некое подобие любви. А женщины с туманом вместо тел — тем не нужна была победа, и любить они тоже сами не хотели, но хотели быть любимыми; и бескровны сердца их, бескровны тела, и не бывало там крови, покуда не входила толика с чьим-нибудь поцелуем; и вся их жизнь — как единый миг. Все, кого ты видел здесь, несчастны, но я несчастней их всех, потому что я — Дерворгилла, а рядом со мной — Диармайд, и это наш грех привел в Ирландию норманнов. Не было с тех пор в Ирландии поколения, в котором бы нас не прокляли, и никто не наказан так, как наказаны мы. Нам нужен был друг от друга только лишь первый цвет, мужской и женский, и, когда мы умерли, не было нам покоя, и вся горечь, вся ярость битв, принесенных нами в Ирландию, обернулась нашим проклятием. Мы обречены скитаться вместе, но Диармайд, мой любовник, видит тело мое таким, словно все это время оно пролежало в земле, а я не могу не знать, какой он меня видит. Спрашивай, спрашивай меня еще, ибо все эти годы мудростью легли мне на сердце, и никто меня не слушал все эти семь сотен лет.

Великий ужас снизошел тут на Ханрахана; он поднял руки над головой и крикнул три раза кряду, да так, что коровы далеко внизу, в долине, подняли головы и замычали в ответ, а птицы в лесу у края скал проснулись и завозились, засновали беспокойно между ветвей. И только за кромкою обрыва, чуть только оторвавшись, едва начав путь свой вниз, мельтешила, трепетала в воздухе стайка розовых лепестков, ибо приоткрылись врата Вечности на единый миг и снова захлопнулись, на единый смертный «миг.

Смерть Ханрахана

Ханрахан, который никогда и нигде подолгу не задерживался, забрел опять в окрестности Слив-Ахтга и, кочуя от одной прилепившейся к подножию горы деревушки к другой такой же — Иллетон, Скэлп, Бал-лили, оставался ночевать сегодня здесь, завтра там; и всюду ему были рады, из-за того что так много всякого он помнил про старые времена, и за песни, и потому, что он был человек ученый. В маленьком кожаном кисете под курткой были у него с собой несколько серебряных монет и немного меди, но нужды в деньгах он обычно не испытывал, поскольку и нужно-то ему было всего ничего, а из деревенских никому бы и в голову не пришло взять с него хоть пенни за стол и за ночлег. Рука его отяжелела на крепкой терновой палке, на которую он давно уже привык опираться на ходу, щеки высохли и ввалились; но до тех пор, пока каждый божий день была ему еда — картошка, и молоко, и кусок ячменной лепешки, он вроде как ни в чем и не нуждался; а уж в таком-то диком и заболоченном месте, как окрестности Ахтга, кружка самогона,