и, когда собаки стали лаять совсем уже рядом, оказалось вдруг, что лают они откуда-то сверху, и в ту же минуту охота пронеслась, невидимая, у него над головой; потом она ушла на север, затихла, и больше он ничего уже не слышал. «Это нечестно, — сказал тогда Ханрахан, — это нечестно». Идти он больше не мог и сел, где стоял, прямо в вереск, в самом сердце Слив-Ахтга, потому что долгая дорога отняла у его тела все силы, до последней капли.

Немного погодя он вдруг заметил, что рядом с ним какая-то дверь, и дверь открыта, и оттуда льется свет, и он удивился, как это так: дверь была от него буквально в двух шагах, а он ее не заметил. Как ни было это ему тяжело, он встал и вошел в эту дверь, и, хоть снаружи стояла ночь, внутри, за дверью, был ясный день. Тут же на глаза ему попался и старик, он собирал в лукошко летние травы: тимьян и зверобой, — и такой от них шел дух, как будто все запахи лета смешались воедино. И старик сказал: «Долгонько же ты шел к нам, Ханрахан, ученый человек и великий песенник».

И с этими словами он провел его в огромный светлый дом, где каждая прекрасная или же чудесная вещь, о которой слышал когда-либо Ханрахан, и всякий мыслимый и немыслимый цвет нашли свое место. В глубине дома устроен был помост, и на помосте сидела в кресле с высокой спинкой женщина, самая красивая на свете женщина, какую Ханрахан в жизни видел; лицо у нее было удлиненное и бледное, на голове венок из множества цветов, а вид усталый, как будто бы она долго-долго чего-то ждала. А на приступочке подле помоста сидели четыре седые старухи, одетые во все серое, и одна держала на коленях большой такой котел; другая — огромный серый камень, такой уж большой и тяжелый, но она его держала легко, как будто он ничего и не весил; у третьей в руках было длинное-предлинное копье, без наконечника, но заточенное остро на конце; четвертая же старуха в руке держала обнаженный меч[82].

Ханрахан долго стоял и смотрел на них, но ни одна из них не сказала ему ни слова, даже не глянула на него. И на языке у него так и вертелся вопрос, кто та женщина в кресле, похожая на королеву, и чего она ждет; и вроде говорить он привык когда и с кем угодно и отродясь никого не боялся, но тут вдруг нашла на него оторопь, и неудобно стало ему говорить первым с такой красивой женщиной да еще в таком знатном месте. Потом он хотел было спросить, что за предметы держат в руках четыре серые старухи и почему они держат их так, словно это величайшие на свете сокровища, но он никак не мог найти подходящих для этого слов.

Тогда встала наконец с приступочки первая старуха, подняла перед собой на вытянутых руках свой котел и сказала: «Радость», а Ханрахан смолчал. Следом встала вторая старуха, с камнем в руках, и она сказала: «Власть»; и третья встала с копьем и сказала: «Смелость»; и четвертая встала с мечом и сказала: «Знание». И каждая, сказавши свое слово, подождала немного, как будто для того, чтоб Ханрахан успел задать вопрос; он, однако, так ничего и не сказал. И тогда все четыре старухи вышли в дверь, унося с собой свои сокровища, и на самом на пороге одна из них сказала: «Мы ему без надобности»; а другая сказала: «Как он слаб, как он слаб»; а третья: «Он испугался»; а последняя сказала: «Весь ум его куда-то делся». И потом они сказали все хором: «Ахтга, дочь Серебряной Руки[83], останется и дальше спать. Какая жалость, какое великое горе!»

А следом женщина, похожая на королеву, испустила вдруг вздох, да такой тоскливый, что Ханрахану почудилось — так вздыхают иногда разве что скрытые под землей реки; и будь дворец хоть вдесятеро больше и прекрасней и сияй он стократ сильнее, и то не смог бы Ханрахан совладать со сном, который напал на него внезапно; он зашатался, как пьяный, и упал прямо там, где стоял.

Когда Ханрахан проснулся, в лицо ему светило солнце, но на траве повсюду вокруг него лежал иней и на речушке, что вилась невдалеке, той самой, что течет через Дойре-квил и через Дрим-народ, был лед. По очертаниям холмов и переблеску Лох-Грейне вдалеке он понял, что лежит на одной из вершин Слив-Ахтга, но, как он сюда попал, он не помнил; все, что случилось в амбаре и потом, все ушло куда-то, и осталась только страшная усталость и ломота в костях.

С той поры прошел ровно год, и вот в деревне Кап-пахталь, в доме у дороги, сидели у огня мужчины; дорогою пришел к их дому Рыжий Ханрахан, очень худой и оборванный, и волосы отросли у него аж до плеч и были словно бы не чесаны отродясь, он попросил у них позволения войти в дом и отдохнуть немного; они пустили его с радостью, потому как был на дворе Са-майнский вечер. Он сел с ними, ему налили стакан виски из квартовой бутылки; потом они увидели у него на шее маленькую чернильницу, подвешенную на цепочке, поняли, что он человек ученый, и стали просить его рассказать им что-нибудь про греков.

Ханрахан вытащил было из кармана Вергилия, но обложка у книги оказалась вся черная и вздулась пузырями от сырости, а страницы, когда он открыл книгу, оказались желтее желтого; но даже и это было не так уж важно, потому что в книгу он смотрел как человек, которого в жизни не учили ни единой букве. Там был один молодой парнишка, и парнишка этот стал смеяться над ним и говорить, что какой, мол, смысл таскать с собой такую тяжесть, когда ты грамоту все равно не знаешь.

Ханрахан, озлившись, сунул Вергилия обратно в карман и спросил, не найдется ли у них в доме по случайности колоды карт, потому что карты лучше книг. Когда достали карты, он взял их в руки и стал тасовать, и, пока он тасовал, что-то смутное забрезжило словно бы у него в голове, и он схватился рукой за лицо как человек, который мучительно пытается что-то важное вспомнить, и сказал: «Я был тут с вами раньше, и где вообще я был в такую же вот ночь, как эта?» — а потом он вскочил