– Конечно, спасай тут всяких злыдней. Завтра у тебя шапку с ушей стащат и скажут, что ветер унёс. Как можно быть таким простаком?

Ульянка не только словами, но и всем своим видом показала, что тщетного великодушия не одобряет.

Данька ничего ей не ответил. Вернулся к мужичку, помахивая топориком.

– Вот, другое дело! – обрадовался тот. – Эх, как славно топорище в руке твоей блестит! Не к добру это для всякой древесины. Надеюсь, я всё ещё не числюсь пнём?

Данька подошел вплотную к поваленному дубу, коснулся краем лезвия коры – прямо возле распухших пальцев, посмотрел вору в глаза – плутовские, черные – и спросил очень серьезно:

– А имя-то у тебя есть? Или оно тоже краденое?

Тот замер. На миг в его глазах мелькнул страх. Потом мужичок фыркнул:

– Имя? А зачем оно тебе?

– А чтобы знать, кого вытаскиваю, – спокойно ответил Данька. – Кого потом помнить, если что.

Мужичок поёрзал, хрюкнул, стукнулся лбом о ствол, как будто решил – всё равно хуже не станет.

– Зовут меня… Шурале. Но никто в лесу так не говорит. Все кричат: пакостник, плут, шельмец! Вот и я привык, – он криво усмехнулся. – Но раз уж ты спросил, я назвался. А значит, я теперь в долгу.

Расщелина оказалась довольно крепкой: дуб все-таки, а не мягкая береза. Данька стучал аккуратно, сбивая щепки по краю и боясь повредить руки. Через несколько минут от ствола отлетел довольно большой кусок, и мужичок мгновенно выдернул пальцы – с коротким всхлипом – и тут же вскочил на ноги, тряся онемевшими руками:

– Ох, живы! – обрадовался он. – Родненькие, сладенькие мои! Не шевелятся, правда, совсем, зато при мне!

Он повернулся к Даньке и улыбнулся широко:

– Ай, спасибо тебе, добрый молодец! Не поминай лихом, а то вдруг еще свидимся. Хотя… если свидимся – держи коня покрепче!

Подмигнул задорно, хлопнул себя ладонями по бокам и вдруг крутанулся на месте волчком, так что в глазах зарябило. А когда Данька очнулся и проморгался – никакого Шурале возле поваленного дуба уже не было.

Данька стоял, держа в руке топор и не зная, радоваться ли, злиться или просто забыть этот причудливый эпизод. Понятно же: конокрад ни капли не раскаялся, будет пакостить и дальше. Но оставлять его тут на смерть точно было нельзя. Такого бы Данька себе никогда не простил.

Вдруг в нескольких шагах от него на ствол дуба спрыгнула белка. Самая обычная белка: рыжая, вертлявая, с пушистым хвостом. Только глаза у неё были очень умные, почти человечьи, и смотрела она прямо на Даньку, ни капельки не боясь.

Белка склонила голову набок. Кивнула (точно кивнула!) и метнулась по соседнему дереву вверх, забралась на толстую ветку. Оттуда, с высоты, она «щёлкнула» один раз: тихо, коротко, как будто сказала «спасибо» – и исчезла в листве.

Данька проводил её взглядом, опустил топор. И впервые с утра почувствовал, что сделал всё правильно. Даже если не мог сейчас объяснить, почему.

Глава 19

Глава 19

«Все-таки парни донельзя простые создания», – думала Ульянка, шагая по тропе.

Ну, зачем, спрашивается, Данька полез спасать этого воришку? Покрасоваться хотел? Или показать, какой он добрый? Толку-то от той доброты. Чем ты добрей – тем быстрее тебе на шею другие сядут.

А конокрада и вовсе нельзя было отпускать. Плохой он человек, негодный. Ульянка вдруг подумала: а если бы она одна была, и попался ей этот проходимец, попавший в беду – неужели не помогла бы? Убежала бы оттуда со всех ног? А если бы он потом во снах являлся и смотрел с укором? А если помочь – вдруг он тут же какую-нибудь еще пакость учудил бы? Не могла Ульянка принять никакого решения и оттого чувствовала себя беззащитной и потерянной.

Вот у парней все просто: принял решение – и следуешь ему. Не оглядываясь, не сомневаясь, не размышляя. Все им легко дается. Ульянка шла, про себя сердилась и слегка завидовала Данькиной невозмутимости. Сделал дело – и забыл. А она тут мучается…

За очередным поворотом тропы она встала и, неловко поморщившись, произнесла в Данькину спину:

– Я… отойду ненадолго. Не подглядывай!

И шагнула в кусты на обочине, отходя все дальше и дальше, пока ни малейшего намека на человека с конем в поле зрения не осталось. Сползла спиной по стволу дерева и села на землю. Закрыла глаза. Захотелось вдруг побыть одной – хотя бы несколько минут.

Ульянка поняла, что изрядно устала за последние дни (сколько же их прошло?). Что ужасно хочет вернуться домой. И не просто домой, а туда, где было, как раньше. Где не пропадала серьга, никого не били розгами, никто не терялся в лесу и не приходилось бродить по нему кругами, где все было знакомо и привычно. И пусть каждый день был так похож на предыдущий – неважно. Зато ничего страшного и плохого в той жизни не происходило… Вот бы снова оказаться там.

Захотелось так сильно, что Ульянка зажмурилась и даже позволила выкатиться одной горячей слезе через плотно сомкнутые веки. Ну, в самом деле – не при Даньке же слезы лить.

А когда открыла глаза – вдруг увидела… деву. Или не деву, но какое-то существо – не зверя, но и не человека. Перед ней стояло то-то тонкое, полупрозрачное, с почти девчачьей фигурой, в одежде, будто сплетённой из травы и паутины, и с глазами, похожими на болотные лужицы.

Существо наклонило голову вбок – да так сильно, что ни один человек бы не смог, и тихо спросило:

– Хочеш-шь подарок?

Голос у девы был шелестящий – как листья на ветру. Казалось – ветер подул и вызвал этот сухой, постепенно затихающий шорох.

– Н-не хочу, – ответила Ульянка и вжалась спиной в ствол, оглядываясь по сторонам в поисках Даньки с Тишкой. Вспомнила, что нарочно отошла от них подальше, и теперь искать их глазами бесполезно. Разве что попробовать докричаться.

– Хочеш-шь… – произнесло существо и улыбнулось, показав два ряда острых зубов.

– Ты кто? – спросила Ульянка, медленно поднимаясь.

– Имя моё ты услышишь – да не удержишь. Подарок…

– Спасибо. Никаких подарков мне не нужно.

Она выпрямилась окончательно, сделала крохотный и осторожный шажок влево, а затем с громким криком «а-а-а!» метнулась вбок…

…и врезалась в неизвестно откуда выросшие на пути деревья. Ударилась лбом и взвыла от боли. Метнулась вправо – но и там вдруг стволы сдвинулись, преграждая ей путь. «Даня! Тишка!», – заорала Ульянка изо всех сил. Но слова, казалось, отскакивали от