– Была! – вскинулся Данька. – Она про Тишку спрашивала и хотела на волшебного Тулпара посмотреть! Сама предложила встретиться.

– Ночью на погосте, да?

– Откуда знаешь? А, ну да, вы же подруги…

– Даня… Она так шутила, понимаешь? Посмеяться над тобой хотела, а ты и поверил.

– Ты сейчас от зависти так говоришь. Или из вредности.

– Вовсе нет, – Ульянка грустно вздохнула, достала кусок ткани и попыталась оттереть руки от сажи. – Ты, Даня, парень простой. Видишь красивый облик, а что за ним – не видишь. Я понимаю. Она и правда красивая очень. Только недобрая совсем.

Данька сощурился:

– Матушка говорит: «У женской дружбы – язык длинный да срок короткий». Оттого у нее подруг нет. Может, так и правильнее.

– Как знаешь, – Ульянка поднялась, отряхивая юбки. – Я как лучше хотела. Предупредить тебя. Ты-то и в самом деле добрый в отличие от нее.

Развернулась и ушла к дальнему краю поляны, где журчал ручей – руки помыть. И спиной чувствовала, как Данька провожал ее настороженным взглядом, глубоко задумавшись. Пусть. Ему полезно будет подумать.

На нужный поворот они набрели неожиданно. Данька замер, обернулся назад и очень тихо сказал:

– Это она.

– Кто? – шепотом спросила Ульянка.

– Тропа. Та самая. Урманова. По ней мы к нему и придем, если пустят.

– Что значит: если пустят?

Он не ответил, а просто шагнул вперед, ведя за собой Тишку. А Ульянка почти прижалась к боку коня от страха, потому что сердце вдруг забилось часто-часто. Вот, значит, как. Пустят ли?

Тропа казалась заросшей густым ельником, и терялась где-то в зарослях через несколько аршин. Данька осторожно сделал шаг, вытянул руку и провел перед собой по воздуху, как будто сметая невидимую паутину.

А потом деревья вдруг зашевелились, сдвигаясь в стороны и открывая проход. У Ульянки аж мурашки по коже забегали. Хотелось бы ей увидеть, что была эта тропинка светлая и ровная. Но нет. Лес был очень плотный, темный и угрюмый. Стволы деревьев – толстые, шершавые, обросшие белесым мхом. Зелень вокруг – высокая, с огромными листьями, которые казались жесткими и острыми как ножи. Проходя возле гигантского мухомора, который был ей по колено, она опасливо отшатнулась.

Что ж, Урман их в свои тайные владения пустил. Выпустит ли обратно?

Глава 18

Глава 18

Утро в Кологреевке выдалось безветренное, маревное, мёртвое. Небо заволокло белесыми плотными облаками – как перед дождем. Но облака эти не двигались – застыли на месте, а с ними, казалось, застыло и все вокруг.

Ветер обошёл стороной деревенские улицы, как будто боялся потревожить что-то, что уже почти проснулось. Деревья замерли и даже трясучие осины не колыхались ни одним листом.

Дым из труб поднимался ровно вверх, не клубился и не плыл, а просто стоял столбом. Собаки не лаяли. Петухи прокричали зарю, как положено, но хрипло и глухо.

В деревне Кологреевке, как всегда, ничего не происходило. И именно это «ничего» ощущалось сегодня старостой, как предвестие большой бури.

Всеволод Гордеевич снова спал плохо. То мерещилась Аленка, лежащая в земле, то Сабир замахивающийся на нее топором… Между этими видениями мысли снова и снова возвращались к сыновьям и их заляпанным дегтем рукам…

«Мало ли, где они так вымазались… – размышлял староста. – На смолокурне помогали, бочки клепали. Может, с лодкой кому подсобили. Да мало ли мест…».

И все же, поразмыслив, Гордеич решил присмотр за домом Сабировых поручить кому-нибудь другому. А сыновей, ничего им о своих подозрениях не сказав, отправил после восхода на старый выпас, подальше от деревни.

А сам утра обошёл Кологреевку – для порядка. Порядок, на первый взгляд, был ничем не нарушен. Староста заглядывал в дома, здоровался, задавал привычные вопросы, получал такие же будничные ответы.

Задержался у Матвея Лихачева. Тот заперся в своей сарайке-мастерской и на стук не открывал. Гордеич слышал из-за двери лишь мягкий шелест гончарного круга. Маруся Лихачева, с такими же черными запавшими глазами, как и у жены Нюры, встретила его с надеждой, которая, впрочем, тут же и погасла. Никаких хороших новостей староста не принес.

– Так и сидит у себя, не выходит, – кивнула Маруся. – Не верит, что Ульянку не вернуть уже.

– А ты сама?

– У меня младших двое и хозяйство. Некогда мне, Гордеич, слезы лить. Пока ее мертвой не увижу – тоже не поверю.

Староста кивнул и перевел взгляд в угол крыльца, где одиноко лежал лапоть, испачканный засохшей бурой жижей.

– Поглядим, может, все и добром обернется, – сказал он напоследок.

К дому Сабира он подходил с некоторой опаской. А ну вдруг опять что обнаружится? Сгоревший сарай или дохлые куры? Но нет. Во дворе у Хасановича было тихо и относительно прибрано после вчерашнего разгрома. Гордеич постучал в дверь, покричал, но ответа так и не дождался. Дом выглядел пустым. То ли затаились обитатели, то ли уехали. Лучше бы последнее. Так было бы спокойнее для всех.

У Ханифы дома тоже никого не оказалось, но это обстоятельство старосту ничуть не удивило. В лес, поди, ушла, как всегда.

Заглянул к отцу Никанору. Выпил чаю.

У священника было спокойно – сумрачно, благостно, пахло ладаном и воском. И даже чай, казалось, тоже отдает ими. Но сегодня эти знакомые запахи не успокаивали, а вызывали смутную тревогу.

– Ты, Никанор, никакого беспокойства не ощущаешь? – спросил староста.

– Отчего же, – ответил тот. – Всегда ощущаю. С утра вон у тетки Февронии был, совсем она плоха, уже не встанет, наверное. За нее молился, за Таисию с детьми…

– Я не о том, – перебил Гордеич. – Не об отдельных людях, а вообще. Как будто тяжесть какая-то вокруг… Словно дом стоит – с виду крепкий, а на деле жуком подточен почти в труху, и стоит сильно толкнуть…

– «И пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он упал, и падение его было велико», – процитировал писание отец Никанор и отхлебнул чаю. – Беспокойство твое я понимаю. Ждать надо, пока все обратно в стройный порядок вернется. Слишком много оказий для одной деревни.

– Слишком, – согласился староста и тихо добавил. – Спасибо тебе.

– За что? – удивился поп.

– Что молитвы прочитал. Как бы ни вышло – я веру не теряю.

– Вот и правильно. Веру терять – последнее дело. Только на ней, считай, и держимся. От сельского пристава не было вестей, кстати?

– Никаких.

– Поторопиться бы ему…

Никанор приблизил лицо к руке с блюдцем и начал старательно дуть на чай, хотя тот давно уже остыл. Староста сделал вид, что не заметил:

– Ты