– Ульянка?

Она вскочила, не веря своим глазам.

– Ты… Ты как сюда попал?

– Просто открыл, – пожал плечами Данька, озираясь по сторонам. – Не заперто было. А ты как тут оказалась?

– Как? – возмутилась Ульянка. – Ты еще спрашиваешь? Ты меня в лесу одну оставил, не помнишь? Бросил на дороге! Да я… да я тут чуть не умерла!

– Зачем помирать-то, – удивился Данька, оглядывая избушку. – Хороший домик. Удачно ты его нашла, значит, не на земле ночевала.

И он потянулся было зайти внутрь и закрыть за собой…

– Стой! – взвизгнула Ульянка. – Не закрывай!

– Ну ладно, ладно… Что ж ты так орешь-то…

– Да ты! Ты не понимаешь ничего! Дурак! – закричала она снова, захлебываясь слезами.

«Снова здорово, – подумал Данька. – Все, как раньше вернулось».

– Слушай, я ведь не нарочно, – начал оправдываться он. – Я за Тишкой побежал и не догнал, а когда на развилку попал, хотел за тобой вернуться – а дорога назад заросла.

– Заросла, – недоверчиво скривилась Ульянка.

– Я правду говорю! Я тоже заплутал немного. И на мою голову приключений досталось, не только на твою.

– Видела я твои… приключения, – поджала губы Ульянка. – На сеновале.

– Где это ты видела? – опешил Данька.

– Не скажу! – огрызнулась она. – Пойдем отсюда!

– Может, останемся? Есть очень хочется, а тут печка, можно…

– Я ни минуты здесь больше не останусь!

И Ульянка, прихватив со стола что-то завернутое в полотенце, выскочила на улицу.

Данька лишь недоуменно вздохнул и почесал затылок. И чего она так разоралась? Он так и не понял. Но видно было, что она тут намучилась, только неясно – от чего. Хорошая избушка же, можно было остаться, нормальный обед приготовить и поесть по-людски. Кто их, девок, разберет…

Воздух на улице был свежий и прохладный. После духоты и темноты в избе Ульянка чуть не захлебнулась от этой свежести и застыла на месте, переводя дыхание. Потом увидела Тишку и обрадовалась ему как родному. Подошла, засунула зеркало в мешок, притороченный на спине, и погладила коня по шее. Хорошо, что он тоже нашелся. На Даньку, если честно, она почти не злилась, потому что больше гнева в первую минуту испытала облегчение. Пусть дурак, пусть опоздал, но все-таки явился.

И еще стало немного стыдно. За ту себя, которую она увидела ночью в зеркале, за то, как с собой говорила и как себя вела. Но ведь об этом никто не узнает? А раз не узнает, то можно и не мучиться. Про зеркало никому знать не обязательно.

К обеду она почти перестала злиться, а ночь, проведенная в избушке, казалась совсем далекой и ненастоящей. И только сверток, край которого торчал из мешка на Тишкиной спине, напоминал о том, что домик ей вовсе не привиделся. Данька, слава богу, вопросов про это задавать не стал. Ну, вещь и вещь, мало ли.

Ульянка вдруг поняла, как сильно соскучилась по дому, по родителям и младшим, по подругам… Оказаться бы сейчас там, в Кологреевке, и чтобы все было, как раньше.

Может, упросить Даньку вернуться в деревню? Сказать, что передумала? А выпустит ли лес? Почему постоянно выходит так, как будто она тут в ловушки попадает? Не в одну, так в другую. Словно ей надо решить какую-то загадку, и без этого ответа она так и будет тут блуждать. А этот, посмотри-ка, просто открыл дверь и зашел, как к себе домой. Правду говорят: дуракам везет. Что ж, если он везучий дурак – придется держаться к нему поближе.

Потому что чем яснее становилась конечная цель этого путешествия – тем страшнее Ульянке было. Как их встретит Урман? Что скажет? Что решит?

Она сидела на бревне, перекидывая из ладони в ладонь горячую черную картофелину. Данька, сидящий напротив, делал то же самое. И это вдруг показалось ей таким смешным, что она не выдержала:

– Мы прям как скоморохи на ярмарке.

– Ага, – улыбнулся Данька. – Только они репками кидались.

– Слушай, а ты, когда Тишку не догнал, куда отправился?

– Я направо пошел и попал домой. Только… это была не совсем наша деревня.

– Это как? – замерла Ульянка.

– Нет, выглядит-то она как наша. Только там всегда полдень. И люди другие.

– Со звериными мордами? – рассмеялась она.

– Вовсе нет, – серьезно ответил Данька. – Понимаешь… Вот, например, матушка-Бобриха там была добрая и не кричала на меня.

– Да ладно.

– Вот те крест! И все были очень добрые. Даже староста. Он меня называл сыном, спасителем и… предложил к Аленке посвататься.

– Сам староста? Врешь!

– Честное слово, не вру. Говорю же: это какая-то другая Кологреевка. Тишка там тоже был, только белой масти. И Аленка… другая со мной была. Милая… – Данька вдруг засмущался и начал отколупывать с картошки слой сажи с кожурой.

– Занятно как, – покачала головой Ульянка. – А чего ж ты не остался, если там все так хорошо?

– Не по себе как-то стало. Все меня хвалили за дела, которые я не совершал. Героем звали, хотя я никого не спасал и ничего не сделал.

– Ну, и что такого? Приятно же. Как будто тебя раньше часто хвалили. Я бы осталась. А ты меня там видел?

Данька сделал какое-то странное лицо, продолжая чистить картошку черными пальцами:

– А тебя в деревне не было.

– Значит, я там тоже в лес убежала, – понимающе кивнула Ульянка.

– Нет. Тебя там вообще не было. Ты не родилась. Мне Аленка сначала сказала, а потом я твоему отцу помог телегу починить, и он то же самое повторил. В семье Лихачевых двое детей – Емелька и Варька.

Теперь Ульянка замерла с картошкой в руке, не обращая внимания на то, что та обжигает пальцы. А Данька посмотрел на нее пристально и зачем-то добавил: «Извини».

Ульянка даже представить себе такого не могла. Как это – ее нет? Она вдруг вообразила, как возвращается в Кологреевку, где ее никто не узнает – ни родители, ни брат с сестрой, ни подруги… Бр-р… Ужас ужасный.

Она поспешила прогнать это видение, слишком уж неприятным оно показалось.

– Но это же ненастоящая Кологреевка, так? – спросила она.

– Наверное, – согласился Данька. – Я там столько раз пообедал, а вышел все равно голодный.

– Ну, вот. Значит, и матушка твоя была ненастоящая, и Аленка тоже.

Данька на это лишь коротко вздохнул.

– Почему она тебе нравится? – спросила Ульянка. – Я не буду смеяться, ты просто ответь. Мне любопытно.

– Она красивая.

– И все?

– А этого разве мало? Ну, милая еще. Добрая со всеми, приветливая.

– Добрая…

– А разве нет? Улыбается всем, радушная, заботливая…

– Это с тобой-то она радушная была? – недоверчиво