пасмурным, небо затянуто низкой серой пеленой, с которой периодически моросил холодный, назойливый дождь. Никаноров сидел на пассажирском сиденье, размышляя. Дело Сивцова было для него теперь скорее формальностью. Санкцию на арест по статье 218 УК за ношение холодного оружия он уже получил, материалы были готовы к передаче в суд. Но часть про нападение висела на нём отдельным, незакрытым хвостом. Кто-то же покалечил Сивцова. Причём, по словам потерпевшего, без открытого конфликта, без повода. И исчез, ничего не сказав и не забрав у поверженного им, не могущего оказывать сопротивление человека.

Никаноров понимал, что почти у любого конфликта есть причина, явная или скрытая. Он допускал, что у Сивцова была ссора. Возможно, со знакомым. Возможно, и с незнакомым посетителем парка, по причине, как говорят, «внезапно возникшей острой неприязни». Может, просто бутылку не поделили, Сивцов поступил в «травму» в состоянии опьянения, судя по медицинской выписке. Возможно даже, что Сивцов сам напал на человека, но получил мгновенный отпор. Возможно, это был кто-то, с кем у Сивцова был конфликт ранее, но Сивцов отрицает, что знает нападавшего.

Всё это выглядело как тупик в расследовании. Безнадёга. Вряд ли напавший придёт с повинной, разве что он полный дурак. «Но удар у нападавшего поставлен хорошо! — подумал Никаноров, заново пытаясь построить в голове картину происшествия. — Никаких других заметных повреждений организма, один удар — и всё, бой закончен, не начавшись. А потом человек не убежал, быстро ушёл. Можно сказать, не запаниковал».

Сержант Михайлов припарковался в ста метрах от киоска, под раскидистым клёном, уже начавшим терять листву. Киоск представлял собой стандартный «кубик» с окошком для обслуживания. Вывеска «Табак», пачки сигарет изнутри стекла. Рядом стояла урна с окурками, пустыми сигаретными пачками и прочим бумажным мусором. Место было умеренно оживлённое: рядом остановка трамвая, вход в проходной двор, ведущий к гаражному кооперативу.

Никаноров вышел из машины, поправил форменную фуражку, застегнул китель. Он подошёл к окошку. Внутри сидела женщина лет пятидесяти, в тёплом пуховом платке поверх клетчатого халата. Она вязала свитер, размеренно перебирая спицами, и лишь изредка поглядывала на улицу.

— Добрый день, — произнёс следователь, показывая удостоверение. — Старший следователь Никаноров. Провожу проверку по одному происшествию. Прошу вас ответить на несколько вопросов.

Женщина отложила вязание, взглянула на удостоверение без особого интереса, затем на лицо милиционера.

— Задавайте, товарищ следователь, — сказала она хрипловатым, прокуренным голосом. — Только я, может, ничего не знаю.

— Как вас зовут, для начала? — сказал Никаноров, приготовившись сделать пометки в блокноте.

— Курдюкова Анна Семёновна я, — ответила женщина. Затем, пошевелив губами, добавила, — Двадцать девятого года рождения.

— Вы здесь работаете каждый день?

— А куда денусь? С восьми утра до восьми вечера. Иногда дочь на часок подменяет, если в поликлинику надо.

— Во вторник, восьмого сентября, вы тоже здесь работали, Анна Семёновна?

Продавщица нахмурилась, почесала спицей за ухом.

— Восьмого-то? Вторник, говорите? Будний день. Значит, я. Весь день была.

— Прекрасно. Вспомните вечер того дня. После семи часов. К вам подходили покупатели? Мужчины?

— Товарищ следователь, — женщина усмехнулась, обнажив золотой зуб. — Ко мне каждый вечер человек сорок подходит. Рабочие с завода, студенты из общежития, местные мужики. Всех не упомнишь.

— Понимаю, Анна Семёновна. Но, может, был кто-то не из местных? Кого вы раньше здесь не видели? Возможно, с разбитым лицом, или хромающий? С одеждой не в порядке, пуговиц не было, например, или порвана, как после драки?

Его слова заставили её задуматься. Она прищурилась, глядя куда-то поверх плеча Никанорова, словно пытаясь выцепить образ из серой массы воспоминаний.

— «Космос»… — протянула она. — Да, был один неместный. Припоминаю. Уже смеркалось, фонари ещё не зажгли, но темновато было, да. Подошёл мужчина. Немолодой, но и не старый. В куртке… чёрной, кажется. Лёгкой. Не местный вроде. Голос спокойный, ровный. Попросил пачку «Космоса» твёрдого. Я говорю: семьдесят копеек, мелочь есть? А то сдачи с рубля нет. Он в кармане пошарил, высыпал монеты — пятнашки, двадцатки. Ровно семьдесят. Я пачку дала, он спасибо сказал и ушёл. И всё.

Никаноров почувствовал слабый, едва заметный импульс — ниточка. Он достал блокнот.

— Во что был одет, кроме куртки? Штаны, обувь, головной убор?

— Ну-у-у, — наморщила лоб продавщица. — Штаны… тёмные, наверное. Не помню про штаны, да и смеркалось уже. Кепки тоже никакой не упомню. Обувь из киоска-то не разглядишь. И рваной одежды не приметила на нем. А что он натворил-то?

— Да может и ничего не натворил, просто проверяем сигнал. Рост? Телосложение?

— Рост… Ну, как вы, наверное. Может, чуть повыше. Плечистый. Не худой, не толстый. Шёл ровно, не шатался, водкой там или пивом не пахло от него, я бы запомнила, наверное. «Космос» не так часто берут у меня.

— Лицо запомнили? Особые приметы? Шрамы, родинки, форма носа?

Женщина покачала головой и развела руками, и в её глазах читалось искреннее сожаление.

— Лицо не разглядела толком, товарищ следователь. Сумерки, понимаете? Он к окошку вполоборота стоял, я сигареты доставала, на лампочку взглянула случайно, в глазах пятно. Видела силуэт, слышала голос. И всё.

— Анна Семёновна, а голос какой у него был? Низкий, высокий? Слова чётко произносил? Не шепелявил? Зубы на месте? Коронки, может, заметили?

— Ничего такого не заметила, — подумав, ответила женщина. — Да и голос — обычный самый голос. Мужчина в возрасте, русский, наверное. Спокойный такой голос, ровный. Вежливый.

Никаноров записывал, но каждая новая строчка лишь подтверждала тупик. «Мужчина средних лет, в тёмной куртке, купил „Космос“ в твёрдой пачке». Это ровным счётом ничего не давало для идентификации. Даже примерный возраст — от сорока пяти до шестидесяти. Курта могла быть даже коричневой или синей. В сумерках любой из этих цветов кажется чёрным.

— Он сразу ушёл? Или постоял, закурил?

— Ушёл сразу. Даже не присел на лавочку на остановке. Он взял пачку и пошёл вон туда, — она махнула рукой в сторону гаражей и пятиэтажек. — По дворам пошёл. Больше я его не видела. И раньше не припоминаю, и после.

— Спасибо, Анна Семёновна. Вы очень помогли.

— Да не за что, — пожала она плечами, снова взяв в руки вязание. — Только вряд ли это вам поможет. Мужик как мужик. Таких тысячи.

— Это верно, — согласился Никаноров, закрывая блокнот. — Всего доброго, Анна Семёновна. Если вдруг он снова придёт, или вспомните ещё