я пошел отряд свой проведать. Звериную… и мертвую его часть.

Глава 20. «Ох, говорила матушка, вовремя женись»

Отряда не было. Ни под деревом, ни вокруг него, нигде. Ни совы, ни зверя, ни жмура, ни Маришки. Бросился я на поиски, и особенно темная ночь мне в этом совсем не помогала.

— Клюв? Чудень? Мурка? Маришка? — вопрошал я во все стороны. Побивая кусты, пробирался все глубже в лесок. Нога саднила, ругалась, что отдыху обещанного ей совсем не дал. — Будь проклято все колдовство этого мира…

Что-то царапнуло щеку, что-то укололо в зад, что-то укусило в шею, а что-то с писком комариным полезло в ухо. Выбрался на другую сторону зарослей. А там чисто поле, и по нему зверь бежит, держа во рту черепушку знакомую.

— Чудень? Чудень! Нет! Нет, верни голову!

Зверь прибежал ко мне, что-то прорычал с набитым ртом, боднул меня радостно — и опять на холм. Там и скрылся.

— Чудень! Я тебе устрою!

Прокричал это и тут же вижу: летит с той стороны холма в мою сторону опять черепушка, падает прямо под ногами. Повернулась ко мне, и рот даже как-то открылся, чего-то попытался сказать. В небе над нами замер Клюв.

— У-у!

Опять прибежал Чудень. Схватил черепушку — и на холм. Поднялся и я кое-как за ним, а на той стороне нашел озеро круглое. Из него Маришка лениво воду пила и хвостом мошкару отгоняла. Клюв по спине ее туда-сюда расхаживал, помогая как мог.

Мурка получил черепушку. Указал пальцем Чуденю на землю под ногами. Тот покачал головой. Мурка опять пальцем тычет. Зверь сдался, спрятал голову в траву. Мурка осмотрелся, выбрал новую сторону и швырнул черепушку в кусты. Чудень принялся оглядываться, принюхиваться. Зарычал на безголового жмура, а тот руками в стороны разводит.

Забегал вокруг озера зверь, залаял на Клюва, тот взлетел и указал направление. Таким образом не без труда черепушка была найдена и вернулась опять к мертвяку.

— Веселитесь, значит, — сказал я им, спустившись к озеру. Обнял Маришку. Рассказал о происшествии нашем. Остальные тоже послушали, согласились, что дело сложное и пока непонятно как разрешимое.

Уложил Маришку и сам рядышком на ее боку прилег. Сколько таких ночей на воздухе провели, сколько любовались звездным небом… Ух и обижался на меня мой боевой конина, что в бой иду с ним, а по душам хлопочу с нею.

Прилетел Клюв, залез на мое пузо, когтями место себе подобрал на рубахе и уснул. Чудень тоже полез в объятия, отодвигаю, а он опять ко мне. Не было сил с ним бороться — оставил. Один Мурка остался как обычно: то на Луну глядит, то в ее отражение.

Вылез язык раздвоенный из пасти Чуденя, лизнул меня прямо в лицо и спрятался.

— Ух, Создатель, дай сил и терпения. Что за отряд мне достался в последний мой поход… Эй, Мурка!..

Он повернулся ко мне.

— Не люблю я колдовство. Проклинаю его, всю жизнь изничтожить пытался, где бы ни встречал. Колдовство есть зло. Понимаешь?

Он потер подбородок, в точности мой жест повторяя, и кивнул.

— И тебя тоже, будь возможность, пришиб бы не думая. Потому что… ну умер ты уже. Понимаешь? Умер.

Кивнул.

— Место тебе под землей, в покое находиться. А сейчас душа твоя, небось, в небе мечется, не может понять, чего тело дуростью мается. Понимаешь?

Кивнул.

— Так что ты не обижайся, что убью тебя в конце пути. Это для твоего блага. Чтоб покой обрел. Закопаю тебя как надо, хороших слов над могилой твоей скажу и цветов посажу там же. Ну и чего лукавить: много горя колдовство сделало мне. Сердце в клочья разбило. Вот, собрал обратно, во что получилось. Так и живу.

Ох, накатил же сон на меня. Громко зевнув, я потянулся, насколько живность вокруг позволяла.

— Это чего у тебя? — спросил я, увидев на Муркиной ноге голубую ленточку, точно с платья нашей старосты. — Это Марфа для красоты?

Он кивнул.

— Ты с ней будь осторожен. Дел сердечных к такой женщине лучше не иметь. Не потому, что я к ней… Нет. — Нехотя представил образ ее. Стройная красотою своей, звонкая смехом и умом острая, а зеленые глаза будто хищные. — Хоть она и красивая баб… женщина… или девица, не поймешь, сколько летов ей. Все равно нутром чувствую я их, Мурка. Хитрость ее всего остального пуще. Не лань она, а лиса. Делает все ради деревушки своей. Чего хочут уши твои, то скажет. Как твои глаза захотят, так и посмотрит на тебя. Нас с тобой, мужиков, этим не взять. Мы должны думать головой, — ударил я легонько кулаком по траве. Клюв открыл один глаз, глянул на меня и дальше засопел. — Кхм… Мурка. Прости за вопрос такой. Ты ведь мужик?

Он посмотрел на меня, склонив черепушку.

— Ну, так-то сразу и не разберешь. Отличительных черт на костях не разглядеть ведь. Так мужик?

Он настойчиво закивал, а я выдохнул.

— Фух… Прости. Я на всяк пригод уточнил. Забудь. Но помяни мои слова о старосте нашей. С ней нужно ухо востро. С каждой женщиной. И нам, мужикам, надо держаться вместе, хоть и в планах моих найти способ умертвить тебя. Не обижаешься?

Мурка пожал плечами.

— Спасибо, что не обижаешься. Я вздремну на полчасика. А ты наш сон охраняй.

Только закрыл я глаза, как услышал со стороны деревни едва слышное:

— Буря…

Открыл глаза. Мурка, рядом стоявший, уже на той стороне озера. В мою сторону бежит. Да и Луна немного отойти успела.

— Ух, пустой котелок! Уснул!

— Буря! — опять голос женский.

— Так, всем оставаться тут! — отдал я приказ и побежал на холм.

— Буря!

— Марфа! — крикнул я в лесок, за которым стояло Зеркальное.

Нырнул в заросли, отбился от паутины и кустов колючих — и вижу Марфу, а она еле стоит на ногах, за деревце держится. Поднимает на меня глаза свои зеленые, а они словно горят звездами.

— Помоги, Буря…

— Иду! — остановился, призадумался. — А чем докажешь, что ты это ты?

— Да я это, старый дуб! — рявкнула она на меня. — Помоги…

— Не верю! Чего знаешь про меня, о чем остальные не знают?

Глаза у нее затуманились вдруг, сонными стали, а потом она сказала:

— Лизоньку свою любишь больше всего света. Да нет ее больше… Сгубили ведьмы… отравленным… яблочком…

И упала как неживая.

— Марфа! — Поднял я ее и понес в деревню. — Марфа! — Споткнулся и сам упал, еле сдержал крик, как ногу больную свело. — Марфа…

— Буря… — выдохнула