Эт тебе кто? Нанимательница твоя? Иль женушка?

— А к чему спрашиваешь?

— К тому, что про раскрасавицу эту уже три мужика у меня спросили. Ох, запала же она в душу каждому тут.

Сдвинул я брови, окинул Марфу новым взглядом. Танцы танцует, песни поет, а мужики-то, мужики из-за каждого стола на нее смотрят да диву даются: откуда баба такая взялась развеселая.

— Так кто она тебе?

— Ну… — скривился я. — Она…

— Папонька, а вы тряхнуть стариною не хотите? — вдруг через всю залу спросила она меня.

— Папонька? — я огляделся. — Папонька?! Не-а, — отмахнулся я.

— Ох, папонька, уведут дочку, — усмехнулся Петя.

Я поставил топор на стойку, а он с пониманием кивнул. Понял, надеюсь, что доченьку мою новоявленную самому черту не отдам. Хотя бывает иногда желание такое — избавиться от бестии. Но раз взял женщину в дорогу, то надо бы и вернуть в целости и сохранности. Царь я или кто?

— Царь я или кто… — вздохнул я. — Эй, Петя!

Тот возвращался с пустым подносом.

— А?

— А третий где?

— Какой третий?

— Брат третий. Петя из Хвойного, Петя из Зеркального… а третий?

— А тот на той стороне. «Майским жуком» заведует.

— Да уж. Странное у вас местечко.

— Ты не представляешь насколь…

Не успел он договорить, как истошный крик накрыл всю деревню. Соловейко и язык его нерифмоплетный замерли. Женщина на улице продолжила вопить.

Двери в «Пчелку» распахнулись будто сами собой, а на пороге мужик стоит.

— Братцы, очередной дурак в воду бросился! Нашли внизу реки…

Повалил народ на улицу, но я — ни с места.

— Вот такие у нас дела, Буря, — кивнул Петя. — И все из-за красавицы одной призрачной. Пойдем смотреть, чего случилось. А потом решать будем.

— Не-а. Не хочу.

— Можно подумать, тебе каждый день такое встречается!

— А может, и встречается, но в играх этих я не участвую.

— Каких еще играх? У нас мужик помер.

Петя покачал головой, вышел за остальными, и остался только я, знавший, что все это значит. Нет, Судьба. Я на это не поведусь. За версту чувствую подвох.

— Буря, идешь? — услышал я голос Марфы с улицы. — Буря!

— Не-а! — ответил я.

Марфа встала в проходе, уперев руки в бока.

— Ты чего?

— Да ничего. Мне и тут хорошо, — пожал я плечами и осушил кружку.

— В каком смысле? — удивилась она. — Ты один на десять верст богатырь, а там человек утопился и жуть колдовская происходит.

— Во-первых, никакой я не богатырь! — ударил я кулачищем по стойке, да так, что вся посуда подпрыгнула. — Во-вторых, не моя это история!

— Что за глупости? Как это не твоя? Не бывает для таких, как ты, «моя — не моя»!

— Каких это «как я»?!

— Храбрецов народных! Ты обязан помогать каждому, кто нуждается в этом! Ты не можешь просто отсиживаться в… — она отошла к выходу, прочитала табличку: — Господи, что за убогое название. Ты не можешь отсиживаться в трактире! Давай, богатырь, на выход. По твоим словам, ты всю жизнь делал дела отважные, люду всякому помогал, вот и сейчас помоги!

Я слушал ее, но видел дым за сотню верст, и дым тот уносил погубленные мной души из столицы царства, давно забытого всеми.

— Не буду! Не буду! Да как ты не понимаешь, женщина, что все это… — я замахнулся еще раз кулаком, но замер, выдохнул безвольно, — как ты не понимаешь, что это проклятие мое от матушки-Судьбы.

— Какое еще проклятие?

— Да говорил я! Вокруг меня она козни плетет. Где бы ни появился, в приключения зазывает и смеется надо мной.

— Ты хочешь сказать, что все это из-за тебя?

— Что?

— Да все. Все, через что мы проходим. Мертвяки эти, на Хвойное наступающие, разбойники, лесовик, этот утопленник, это все из-за тебя?

— Думаю, что так, — ответил я честно.

— Ты самовлюбленный старый дурак, если решил, что весь мир вокруг тебя пляшет.

Ушла. Вернулась.

— Он и без тебя весь с ума сошедший.

Ушла окончательно. А я так и смотрел на дверной проем.

— Тьфу на вас.

Встал и вышел за ней в ночь.

Глава 19. Девчатам — девчачье, а мужикам — наше

Утопленник и вправду нашелся. Выловили ниже по течению, а утопился он, спрыгнув с моста, — по словам зевак.

Собравшаяся с обеих сторон деревни толпа смотрела на тело. Жители правой стороны через мост не переходили, что показалось мне необычным; удивляло и то, что человек этот как-то умудрился утопиться, хотя мост не был таким уж высоким. Если приглядеться, то и дно реки увидеть можно было. Тут каждый должен плавать уметь.

— Странно… — пробормотал я.

Обойдя толпу, вступил я на мост и добрался до середины. Перегнулся через парапет — ну, аршинов пять до воды. Не то чтобы хороший способ утопиться. Всякое было в жизни, и падал я с высот разных. Да и течение не самое сильное.

— Ну чего? — спросила Марфа.

— Что-то… как-то… — закряхтел я, почесывая бороду. — Трудно.

— Чего трудно?

— Богу душу отдать отсюдова трудно. Разве что с камнем на шее если сигануть.

— Вы куда полезли, глупцы?! — раздалось с нашей — левой стороны.

— Сгинете! Утащит под воду! — добавили с другой — правой.

— Кто утащит? — спросили мы оба.

— Вертайтесь обратно! — круглый седой мужичок, подле которого стояло несколько воинов, подозвал нас к себе с левой стороны.

— Или сюда! — добавил точно такой же, но уже справа.

— И вправду Зеркальное, — проронила Марфа.

— Так чего происходит-то? — Я спустился к нашему мужичку, но не потому, что он был «наш», а потому, что утопленник был ихний.

— Они новенькие тут, — подсказал Петя. — А это Пивола, староста наш, и охрана его отважная.

— А тот кто? — Марфа указала на другую сторону.

— Эт мой брат, Никола.

— Староста той стороны? — догадалась она.

— А пусть он так думает. На деле же я решаю дела всякие важные тут. От него толку никакого! Так что говорить будете со мной о делах моей деревни! А вы чьих будете?

— Себя самих, — буркнул я.

— Я Марфа, староста Хвойного. Это деревушка внизу под горою.

— Это чего ж не удумают солнцеградцы, — усмехнулся староста левой части Зеркального и продолжил шуткой: — Женщину-то. Старостка получается? Слышал, на низких землях и разума меньше надобно. Дурости делають всякаи.

— Это Буря, отец мой. Богатырь, как видишь. — Она обвела всю могучесть мою рукой сверху донизу.

— Я не… я… — возразил было я, но она перебила:

— И у вас, как я погляжу, события скверные происходят. Под стать богатырю.

— Может быть… — Он почесал усы. Смерил меня взглядом: — Староват, кажись, отец твой для