сгубили девицу из-за дел сердечных, а когда вернулась душа неспокойная за местью, — и ее сгубили. Так получается. Видишь ли ты в этом справедливость?

— А чего делать оставалось? Дать ей всех мужчин утопить? Да черт бы с изменниками, но обычных холостых зачем? А жен разлюбивших? Жизнь ведь сложнее. Не всегда получается то, что на душе, в порядке держать. Ну, ушла любовь. А что делать — топиться в объятиях нечисти?

— Любовь, Буря, что костер. В него дрова подкидывать иногда надо. Тогда не уйдет никуда. И в чужой постели случайно не окажешься.

— Ты меня, женщина, делам сердечным не учи. Что-то не вижу я ни мужа твоего, ни очередь из желающих. Деревенское дурачье глазки тебе строит, покуда не знает, какой бываешь, когда рот открываешь. Мигом все разбегутся, и красота твоя не поможет. Откуда тебе-то знать, что там на душе у тех, кто судьбы свои в одну косу сплел? Как выйдешь замуж, проживешь летов двадцать хотя бы в любви и здравии, детей наделаешь не меньше пяти и воспитаешь их как должно, вот тогда и поучай делам любовным.

— По твоему ответу и видно, что ничего не понимаешь. А если любимый мой умер со всеми нашими детишками? Что тогда скажешь?

Я замолчал.

— Чего? Не подумал о том, что и у других горе может быть?

— Прости, Марфа, — проронил я и отвел глаза. — Мне очень…

— Нет у меня любимого и никогда не было. И детей тоже. Но то, как ты говоришь, как любой ценой ранить пытаешься, будто нет на этой земле мнения важнее твоего, будто ты царь, а все мы твои прислужники… Вот что я показать тебе хотела. А что до женского сердца — оно как цветок. Наступишь и не заметишь, как погубил. Вот так вы, мужчины, сердца наши и губите. И Аленки этой погубили. И других глупых девиц.

— А может, и мое сердце сгублено, — обиделся я незнамо на что.

— Да как же такое сердце сгубишь! — усмехнулась она. — В этих местах девичье сердце розою называют. Ты такого цветка небось никогда и не видывал, не говоря уже о том, чтобы дарил любимой. — Она встала из-за стола. — Дарил?

Я промолчал. Взгляд мой по трактиру побежал. Пытался я вспомнить, дарил иль нет. Ну, к черту цветы. А что дарил? Какими дровами топил любовь нашу? Иль все она — Лизонька — за двоих работу делала? И подарок… Я потянулся к оберегу.

— Про розу в груди женщины я тебе сказала. А про камень внутри тебя сам догадайся!

Остановилась песнь Перепейки, народ радостный замолк.

— Губишь и губишь душу за душой. Знаешь что? Твое сердце — не камень, а тоже цветок. Вереск, — назвала она мое первое имя. — Точно вереск! Топчи, сжигай, с корнем вырывай — ничего, заново прорастет! И хорошо тебе жить в таком мире, полном жестокости разной. С таким-то сердцем — спелся и по нему остальные сердца меришь!

Ушла наверх, взглядами удивленными провожаемая, и хлопнула дверью в комнатушку свою.

А потом ворвались в Пчелку в обнимку два братца-старосты Пивола и Никола и давай всех на праздник единения Зеркального зазывать. Остались последними в трактире я и Перепейка. Он, весь запыхавшийся и пьяный, с оханьем встал со стола, подошел ко мне и запел:

— А чего-о-о раз… прости, привычка. — Он прочистил горло и спросил по-обычному: — А чего разругались?

— Идем на праздник смотреть, — сказал я, и вышли мы.

— Я тут одно место присмотрел, — произнес певун и повел меня к главному дому на этой стороне — Пиволиному.

По лесенкам нехитрым взобрались прямо крышу, а там парочка целованием занималась. Увидев нас, девчушка взвизгнула и, прихватив молодца за руку, сбежала вниз. И остались мы с ним вдвоем смотреть на то, как костер огромный разжигают вновь сдружившиеся жители. Там к ним и Марфа присоединилась. Очень веселой она выглядела. Ну и ладно. Удел женщин — вот так топтать нас, а потом, будто и не было ничего, веселью поддаваться.

— Чтоб с женщиной разругаться, других причин не надобно. Только того, что они женщины, уже хватать должно, — ответил я на его вопрос.

— Ах, если бы знать, что у женщин в головах творится, — тихо запел он, прикоснувшись к струнам гуслей.

— Нет, — отрезал я.

— Я подумал, что сейчас пришла лучшая пора для песни о любящих сердцах.

— Каких еще любящих сердцах?

— Ты не обижайся, Буря. Я с вами некоторое время уже нахожусь, и показалось мне, что тут все понятно.

— Что понятно?

— Что пара вы правильная с нею.

— Ты пьян и устал, вот и глупости мелешь. Никакая мы не пара. Мы как солнце и луна.

— Ну так солнце и луна бытийность нашу в порядке держуть. Они часть общего плана Создателя. А если скажешь «вода и огонь», то огонь обновляет землю, а вода затем ее оживляет. Тоже часть плана получается. Какие угодно противоположности подбери, все равно так окажутся. — Он сплел пальцы обеих рук. — Может ли так статься, что ты и Марфа тоже часть Егошного плана?

Не нашел ответа. Но даже если и так, даже если и было в этой женщине что-то такое, что заставляло меня на миг лишний взор на ней задержать, даже если прав певун был о том, что очень мне хотелось понять, что в голове ее творится, все равно обет я дал. Пусть все остается как есть. Есть у меня причина держать свое при себе. И причина эта — Елизавета Ясная, царица, женушка моя.

— Ты ведь знаешь, почему Аленка твоя меня не околдовала песнею своей? Хоть и не женат я.

— Любишь потому что Лизоньку свою?

— И нет места в этом сердце ни для кого.

— А ты не подумал о том, чего б тебе любимая твоя желала? Хотела бы она, чтоб ты до конца времен своих обет безбрачия держал? Чтоб больше ласки женской не познал? Без нее да без детишек-внуков совсем ведь, — он указал мне на грудь, — зачерствеет вересково сердце твое.

Я посмотрел на Марфу, замершую в толпе. Она, словно потерянный ребенок, искала кого-то. Оглядывалась. Может, это и был тот самый момент, когда я должен был с крыши на всю деревню крикнуть имя ее. Побежать к ней, обнять. Может быть… А может, и нет. Может, солнце, а может, луна. Может, огонь, а может, вода. Может, и создают они бытийность вместе, но каждый свою работу делает, и вместе в одном месте они не бывают. Кто-то кого-то погубит.

— Может, и прав ты, певун. Да вот много я дел не лучших