прочих петербургских спиритах, я попрошу вас, докладывать мне. Вот вам мой адрес, – он протянул бумажку с ровными чернильными буквами. – Можете прийти ко мне в центральную контору. А можете здесь всё рассказать дознавателю. А он уже передаст вашу информацию лично мне. Отечество нуждается в помощи сознательных граждан.

На этом они любезно распрощались, и Гладышев с лёгким сердцем покинул полицейский участок.

Когда следователь с дознавателем уже пили чай и со скучающим видом посматривали в окно второго этажа, по мостовой, мимо полицейского участка, медленно прошагал Гладышев.

– Ну, и как он вам? – прихлебывая чай, вопрошал Серебрянский у своего помощника. – Ученый малый, но педант?

– А, по-моему, он просто идиот, – хмыкнул тот.

– А может, он тайный поклонник нашей Барбарисы?

– Кто ж его знает… Эта дамочка своими глазами и ужимками хоть кого сведёт с ума. А вообще он мутный тип. Надо бы за ним приглядеть.

– А вот это правильно.

* * *

«Мутный тип», отойдя на целый квартал от полицейского участка, присел на первую скамью в одном из небольших скверов и произнёс вслух:

– А больше вам ничего не надо, чтобы Гладышев ко всему прочему стал вашим добровольным осведомителем! Нате-ка, выкусите! – и он слепил из пальцев приличный кукиш и показал его невидимым собеседникам.

А после зло рассмеялся.

Он обхватил голову руками и просидел так несколько минут.

– Господи, и где теперь мне её искать? Помилуйте, где искать все концы? А как она смеялась? Непривычно, зло, по-театральному страшно. Так смеются русалки в чёртовом омуте. Так смеялась, верно, сама Панночка из гоголевского «Вия». – От этих мыслей у него похолодела спина. – Нет же, нет. – Уверен, она играла этот смех… Господи, куда же я угодил? В какой такой театр? А Казимир? Как отвратительно он пожирал эту чертову белую жижу. Словно это были взбитые сливки или безе. А может, так всё и есть… Миша-Миша, зачем тебе вся эта бутафория? Ну, зачем? Кто все эти люди? На кой чёрт они тебе сдались?

Глава 5

Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Колёса поезда монотонно отстукивали:

– Миша-Миша, зачем тебе всё это? Зачем, Миша?

– Да, потому, что я её люблю! – выкрикнул он в лицо невидимому собеседнику.

– Ваше благородие, – его кто-то тряс за плечо. – Идите в своё купе. Мы закрываемся до завтрака.

Сонными глазами он уставился на официанта.

– А что? Где мы сейчас?

– Ночью проехали Вильно. Вы дремали, я не стал вас будить.

Он встал и чертыхнулся от боли. Руки и ноги затекли от сидения в одной позе.

– Вас проводить?

– Спасибо, я запомнил дорогу, – хмуро отвечал он и, пошатываясь, поплелся вон из вагона-ресторана.

Возле своего купе он увидел другого проводника. Этот был чуть полноватый брюнет. Не менее учтиво он предложил Гладышеву кофе, вечернюю прессу и несколько на выбор вин.

– Спасибо, я ничего пока не хочу. Скоро Кёнигсберг?

– Завтра к ночи, если всё будет идти строго по расписанию. Но до этого в полдень будет пересадка в Вержболово.[16]

– Хорошо, тогда я спать. Разбудите меня перед Вержболово?

– Всенепременно. Мы всех будим, – с улыбкой отвечал проводник.

Зайдя в купе, он разделся и сходил в сортир. А после, закрыв окна плотными шторами, с наслаждением растянулся на прохладных простынях широкой кровати. Под мерный стук колёс память вновь перенесла его в ту самую весну.

Санкт-Петербург. Май 1907 г.

– Миша-Миша, зачем тебе всё это? Зачем, Миша?

Повторил он вслух и посмотрел в светлеющее небо.

«Ещё немного и вновь начнутся эти маятные Белые ночи, когда не будет мне ни сна, ни покоя. Хотя, покой я потерял уже сначала марта», – думал Гладышев.

Возле лавки, где он сидел, росла липа, и от её молодых, клейких листочков струился головокружительный аромат. Петербург уже вовсю благоухал свежей листвой и талыми водами. Где-то вдалеке простучал копытами первый экипаж. По улице, где он сидел, потянулись первые прохожие. Из-за угла одного из доходных домов вышла неопрятная, бедно одетая женщина. Увидев Михаила, развязной виляющей походкой она направилась прямо к нему и присела рядом:

– Ваше благородие, а не угостите ли даму папироской? – вальяжно протянула она осипшим голосом.

Вместе с её появлением воздух наполнился едким запахом мочи. Михаил поморщился, но всё же достал из кармана коробку папирос «Османъ» и положил её на скамейку рядом с нищенкой. А после он встал и быстрыми шагами отправился на поиски извозчика.

– Гран мерси! – прохрипела вослед бродяжка. – Беги-беги, сегодня я любовью не торгую…

* * *

Он пытался навести хоть какие-то справки о том, где будут проходить очередные сеансы Соболевских. Но, как назло, никто из завсегдатаев кафе «Оракул» и любителей «столоверчения» не мог сказать хоть что-либо вразумительное на этот счёт. Все только пожимали в неведении плечами, либо обескуражено разводили руками. На протяжении недели Гладышев ежевечернее торчал в этом кафе и расспрашивал у посетителей о Соболевских. Но всё безрезультатно. А одна из дамочек сначала долго и пристально рассматривала лицо Гладышева, а после изрекла следующее:

– Да, не будет их здесь больше.

– То есть как? Они разве уехали из Петербурга?

– Что вы, – она махнула рукой и наклонилась к уху Гладышева. – Они не уехали, они пропали. Испарились на месте. Разве вы не слышали? От Казимира не осталось и следа, а от Барбары лишь куча гадюк ядовитых. Прости господи, – она размашисто перекрестилась.

– Ну, это мне известно.

– Так, а чего ж ты тогда спрашиваешь?

– Ну, вы же должны понимать, что это всё были лишь фокусы. Оптический обман зрения.

– Ну, не знаю, каки таки фокусы, а змеи-то были настоящие. И гадюки, и кобры, и бог знает какая ещё нечисть. Даже питон, говорят, по кафе ползал. Еле выловили.

– М-да? – Гладышев сделал удивленные глаза. – И куда ж его дели?

– Сварили, наверное, – невозмутимо ответила дама.

– А их разве едят?

– Ещё как едят… Третьего дня здесь курицу подавали кусочками. А я сразу поняла, что не курица это, а те самые змеюки.

Гладышеву стало смешно и одновременно грустно.

Он вдруг вспомнил и о прорицательнице Хелен Брайт. Но она с тех пор тоже ни разу не появилась в этом кафе.

Прошло ещё две недели, в течение которых наш герой в тоске скитался по столице, в тщетных попытках отыскать следы исчезнувшей Барбары. В эти дни он вспомнил и о графине Трубниковой, известной петербургской спиритке, и отправился прямиком к ней. К счастью она оказалась дома и приняла его сразу же после представления.

– А, это вы, несчастный Ромео, – с улыбкой произнесла она, подавая ему руки для поцелуя. – Страдаете ещё