Какое-то время мы сидели молча.

— Краснов, — наконец произнесла Ангелина. — Ты убить меня хотел? Сука! Ты ведь Глотову любишь! Да? Эту малолетку⁈ Ты охерел⁈ Нет, правда!

Я повернулся к ней.

— Даже не надейся! — помотала она головой. — Даже не надейся! Ты этот галимый бред выкинешь из головы! Я гарантирую. До конца каникул мы забабахаем такую помолвку, что о ней будут говорить громче, чем о «голой вечеринке»!

Я бы мог с тобою быть,

Я бы мог про все забыть,

Я бы мог тебя любить,

Но это лишь игра.

В шуме ветра за спиной

Я забуду голос твой…

Ангелина протянула руку и вырубила радио, а я открыл дверь и вышел из машины. Не оборачиваясь я пошёл в снег, наступая на тонкий наст и проваливаясь по колено и глубже.

— Краснов! — закричала мне в спину Ангелина. — Краснов! Твою мать! Куда ты идёшь⁈ У тебя крыша слетела!

Я остановился, повернулся к ней и покачал головой. Она доставала сигарету из пачки. Руки не слушались. Сломала одну, бросила, потянулась за другой.

— Что ты о себе думаешь⁈ Что взлетел к солнцу? Что такой незаменимый и могучий? Ты пыль! Как вот этот снег! Для деда незаменимых нет! Завтра ты сожжёшь крылья и рухнешь вниз! И он больше никогда о тебе не вспомнит! Если ты думаешь, что через меня втёрся в доверие и сможешь вертеть им налево и направо, ты дурак. Он будет вертеть тобой! Без меня тебе с ним не справиться! Ты ещё не понял? Он родную дочь сломал, что ему стоит растоптать тебя?

— Ангéлика, — спокойно, но твёрдо сказал я. — Подожди в машине, пожалуйста. Мне надо сходить в деревню. Без трактора нам не выбраться. И не кури ты.

Я показал на грейдер, работающий в паре сотне метров от нас. Он чистил улицы Ежово. Повернувшись, я пошёл дальше. Можно было обойти, но я пёр напрямки. Как бык на красный свет.

Тракторист не отказал и в один миг выдернул нас из снежной перины. Машина была в порядке, но возвращались мы спокойно. Без напряга. И в этом тоже был свой кайф.

— Знаешь, чего бы я хотела? — спросила Ангелина, когда мы подъезжали к городу.

— Офигительную помолвку? Или такую же тачку, как у меня?

— Нет. Я бы хотела, если бы, например, попала в беду или меня кто-нибудь похитил или ещё что-нибудь, чтобы ты рванул мне на выручку, как тогда из Дубая.

— А я бы очень хотел, — серьёзно ответил я, — чтобы тебя никто и никогда даже и не пытался похищать.

Хватит уже похищений. Достаточно.

* * *

Когда мы подъезжали к её дому, позвонил дедуля.

— Ты что там творишь⁈ — накинулся он на меня — Ты что думаешь, вообще?

— Здравствуйте, Глеб Витальевич. А мы тут с Ангелиной катаемся на крутой тачке.

— Ты мне зубы не заговаривай! Тебя послали проблему решать, а ты что творишь⁈

— Так вы мне карт-бланш дали, я и решил.

— Что ты решил? Запугал Алёшкина? Так на это много ума не надо. Только дома, как стояли, так и будут. И где решение?

— Решение есть, — ответил я. — И оно принято. Алёшкин пойдёт и заплатит последним упрямцам то, что украл. У вас кстати. И если Давид Георгиевич подтвердит своим авторитетом, что так и нужно сделать, всё получится тихо и мирно, без газетной шумихи и неприятного криминального шлейфа. Сейчас, мне кажется, чем тише, тем лучше.

Кажется, получилось неплохо. Я не сказал прямо, что алёшкинскую контору можно связать с делом Рашидова, не проявил осведомлённость, но подвёл, заставил задуматься. И Ширяй задумался. Надолго.

— Тебе Алёшкин подтвердил, что украл? — спросил он, помолчав.

— Словами нет, но подтвердит действием, когда пойдёт и заплатит людям деньги. Наверное, Давид Георгиевич неправильно понял что-то. Скорее всего, Алёшкин ему наговорил с три короба, чтобы меня оболгать. Ему же проще спичку бросить. Дешевле.

Но Давид преследовал свои цели, какие именно, я пока не знал.

— Почему ты не позвонил, не сообщил, не отчитался? — недовольно воскликнул Ширяй.

— Так дело же не закончено. Что же, мне вас каждые пять минут дёргать? Вы сказали решать, я решаю.

— Решала, твою мать. Звони Давиду. Теперь с ним решай. И смотри, мне надо, чтобы он не психовал, не параноил, а работал в обычном режиме, ясно тебе? Он и так дёрганый в последнее время! Не хватало мне ещё внутренних драчек.

Это означало, что всё должно идти так, чтобы Давид не подумал, что Ширяй его в чём-то подозревает. Ширяй подозревал, разумеется. Но Давиду об этом знать не следовало. Он и так после истории в гараже, переживал, не слишком ли спалился перед Ширяем. Давид был матёрым, умным и хитрым. Так что не нужно было его нервировать. Мысль была понятна.

— И давай не вляпайся ещё куда-нибудь, — бросил Ширяй. — Не забывай, сейчас нужно притихнуть и не отсвечивать.

— Не отсвечиваю я. Мы, правда, с Ангеликой хотели небольшое мероприятие организовать.

— Работать надо, а не развлекаться. Когда она приехала? Передай-ка ей трубу.

Я передал. Ширяй что-то долго говорил ей, а она хмуро слушала. Я остановился у небольшого здания на четыре квартиры. Оно располагалось на набережной и из окон открывался живописный вид на реку и на крутые склоны противоположного берега. Когда-то здесь жили крутые обкомовские бонзы. А теперь обосновались дети новых бонз.

— Пойдём сейчас пообедаем, — предложила Ангелина, молча выслушав Ширяя и отключив телефон. — Здесь есть кафешка с видом.

Она имела в виду то самое заведение, где не так давно я бывал с Катей.

— А потом пойдём домой. Думаю, тебе надо перебраться сюда, ко мне. Раз уж мы теперь жених и невеста.

— Пообедать не получится, мне нужно пересечься с одним человеком. Ты же слышала, он звонил.

Действительно, звонил. Когда мы возвращались с прогулки, позвонил Чердынцев, и я пообещал с ним встретиться.

— А, насчёт переезда к тебе… — сказал я и нахмурился. — Я же с мамой живу, думаю, по отношению к ней, это было бы не очень хорошо. Подумай сама. Ей нужно время, чтобы всё понять и принять.

Сказал и подумал, что вообще-то, чтобы вывести маму из-под удара, нужно было бы демонстрировать как можно меньше