Муж обнимает меня. Я закрываю глаза и вжимаюсь в его плечо. Поднявшись в свою комнату, я смотрю из окна, как он уходит: неизменно зачесанные набок волосы, пиджак с двумя шлицами сзади и знакомая плавная походка. Я опускаю штору.

Мы переворачиваем страницу.

Эльза закрывает окно и опускает шторы, хотя «это излишне, с горы никто не смотрит сюда в подзорную трубу». Мой же дом, милая Эльза, повсюду окружают люди, некоторые из них даже вооружены биноклями. Мне нужен покой, тихий домик на опушке леса. Чтобы слышать пение птиц и шум ветра, чтобы укрыться от всех фотографов и зевак.

После смерти нашего отца в марте 1992 года мой брат стал графом Спенсером, унаследовал поместье Элторп и предложил мне с детьми поселиться там в лесном домике. Наконец-то: не дворец, не замок, а главное – не владения королевской семьи.

Нам с мальчиками прекрасно подойдет этот укромный уголок. Я покажу им ров, возле которого когда-то играла в прятки, и стойло моего пони. Мысль о жизни на природе вызывает у меня огромную радость, это будет мой первый настоящий дом, я обставлю его своей мебелью, украшу своими картинами – не теми, которые выбрал дизайнер из запасов английской короны.

Мы с мальчишками в полном восторге: как же здорово будет жить в доме человеческих размеров и дружно готовить еду. Но радовались мы недолго. Экипаж из мотоциклов и фотокамер, который следует за мной повсюду, охлаждает пыл моего брата. Он отзывает свое предложение. Вездесущие папарацци пугают его: он считает, что мое появление вызовет слишком много шума и в конечном счете принесет ему одни неприятности. Он наследник замка, так что может распоряжаться им по своему усмотрению.

Его отказ приходит очень некстати, в тот самый момент, когда мне нужна поддержка семьи. Мне так хотелось показать сыновьям любимые места моего детства. Я ужасно расстроена. Мы с братом больше не разговариваем. Меня слишком много, я всех напрягаю – мало кто способен терпеть меня долгое время. Теперь вместо целительницы я хожу к психоаналитику Сьюзи Орбах, она помогает мне хоть как-то держаться на плаву.

1 ноября 1994 года выходит биография Чарльза, написанная Джонатаном Димблби, – принц представлен там в самом выгодном свете. При этом обо мне в книге ничего плохого не сказано: во время нашей встречи с журналистом я задобрила его и смягчила многие предубеждения. Книга имеет скромный успех, в то время как биография, написанная Эндрю Мортоном, становится мировым бестселлером.

28 июня 1994 года Чарльз выступает по телевидению. После часа довольно скучной беседы с принцем о его работе журналист задает ему личный вопрос.

К моему большому удивлению, он спрашивает Чарльза, пытался ли он хранить мне верность. Пытался? Что значит «пытался»? Боролся с искушением? Мои руки начинают дрожать. Чарльз никогда не отвечал мне на такие вопросы. Он менял формулировки, говорил каждый раз что-то новое, уходил от ответа, соединяя ложь с вкраплениями правды. У меня учащается пульс. Значит, наше расставание ничего не изменило, я надеялась, что оно избавит меня от этих приступов тревоги, от потных ладоней и колотящегося сердца, но нет, я замерла у телевизора, не пропуская не единого его слова, я жду чуда, жду какой-то новой, высшей правды, не замутненной расплывчатыми формулировками, чистой правды, которая больше лечит, чем ранит, – если такая вообще существует, – правды, которую можно простить за спасительную силу слов, помогающих справляться с болью. Правды, которая смоет тяжелое прошлое, избавит от сомнений, оживающих во мне при каждом шорохе. Я жду волшебного заклинания, которое наконец освободит меня.

Чарльз не торопится отвечать. Камера направлена прямо на него, она словно смотрит в упор: ни одно движение его глаз не скроется от ее зоркого взгляда, Чарльз ее заложник. Я дрожу. Я жду его ответа. Какого? Того, что сотрет из моей памяти потерянные годы? Сколько времени должно пройти, чтобы я смогла говорить об этой истории отстраненно?

Наконец Чарльз уверенно отвечает:

– Да, конечно, я пытался быть ей верным.

Журналист настаивает:

– И были?

– Да.

После долгой паузы Чарльз добавляет:

– До тех пор, пока наш брак не доказал свою полную несостоятельность. Мы оба пытались.

Его слова имеют большой вес. Чарльз хранил мне верность – этого должно быть достаточно. В этот момент я должна была выключить телевизор, чтобы поставить точку на его душеспасительном «да». Он сказал перед миллионами людей то, что никогда не осмеливался сказать мне лично: «Я был верен, пока наш брак не доказал свою несостоятельность». В какой же момент это произошло? Еще до свадьбы? После медового месяца? Когда я носила под сердцем нашего второго ребенка?

На следующий день после интервью происходит эпизод, который застает меня врасплох.

Вернувшись из школы, наш сын Уильям бежит ко мне в комнату и спрашивает со слезами на глазах: «Это правда, что папа тебя никогда не любил?» Я готова пережить все что угодно, но только не слезы моих детей. Уильям не сам додумался до этого вопроса, он услышал разговоры в школе и пришел ко мне. Дети бывают жестоки друг с другом.

Мне нужно срочно придумать доказательства любви между его родителями, но где же их взять? Чем мне утешить сына?

Перед глазами проносятся образы: первый поцелуй на берегу реки, вальс под хрустальными люстрами в Сандрингемском дворце. Это не доказательства, просто воспоминания. Я как могу пытаюсь убедить нашего сына в том, что его папа и мама любили друг друга, что наша любовь будет длиться вечно, ведь они с братом – самое дорогое, что у нас есть на свете. Уильям смотрит на меня с удивлением, я знаю, что в моих словах мало логики: папа и мама любят друг друга, но расстаются.

Я приготовила детям ракушки с ветчиной в сливочном соусе, наше любимое блюдо. Потом уложила их спать, поцеловала, полежала рядом с одним и другим, уткнувшись в шею и с наслаждением вдыхая детский запах, смешанный с мылом Penhaligon’s, пока оба ребенка не заснули. Должно быть, я на мгновение задремала рядом с Уильямом. Проснувшись, я на цыпочках выскользнула из комнаты и прошла по дому, потолки которого стали для нас слишком высоки, а комнаты – слишком многочисленны, кабинет Чарльза был чист, как до переезда, его личные вещи, должно быть, уже сложены в коробки.

Меня не покидает чувство одиночества, мать Тереза как-то сказала мне, что «одиночество и ощущение собственной ненужности – это самые глубокие формы бедности». Я еще вернусь к «Сестрам – миссионеркам любви». Мне стыдно за пустоту, которую я ощущаю в своем сердце, несмотря на роскошь, которая меня окружает. Гул моих шагов по паркету – это эхо моего провала. В комнатах