уносить ноги. Я бросилась к ступенькам и проскочила вниз два пролета. Женщина тем временем перестала бессвязно вопить и затянула другое:

– Помогите! Он мертв! Он мертв!

Я распахнула дверь, окинула взглядом квартал – никого. Выйдя на улицу, заставила себя идти медленно и спокойно, на случай если кто-то меня все-таки увидит. А кто-то наверняка вот-вот появится. Вопли женщины становились все громче.

Повернула налево, в более пустынную часть квартала, через пятьдесят ярдов свернула направо, и мой старый дом скрылся из вида. Еще пятьдесят ярдов – налево. Я уже ушла далеко от дома, но меня трясло так, что подкашивались колени.

Где-то на другом конце города послышалась сирена скорой помощи.

Спокойно, сказала себе я. Спешить некуда.

* * *

Я сидела на своем диване, не понимая, что именно должна чувствовать – не считая ужаса, конечно. Люк мне не нравился, но не до такой степени, чтобы желать ему смерти. Но его жизнь оборвалась у меня на глазах, и это так меня потрясло, что я едва не заблудилась по дороге домой. В одном мне повезло – на улице почти не было прохожих.

Через час я вдруг сорвалась и заорала на весь дом:

– Люк, какая же ты скотина! Проглотил монету, да? А потом отдал концы! Вот кретин!

Я походила по комнате, обрушила на него еще дюжину проклятий – извините, если плохо о мертвых, – не собираясь успокаиваться. Зачем успокаиваться? До ближайшего соседа мои крики все равно не долетят.

Я уснула на диване и пролежала там всю ночь. В девять утра меня разбудил стук в дверь. На крылечке стоял шеф полиции Кринер. Меня затрясло, но я постаралась не удариться в панику. Он снял шляпу. Я тяжело сглотнула и приготовилась его выслушать.

– Привет, Лиз.

– Привет, шеф. Как дела?

– Можно войти?

– А что случилось? – сказала я, изображая недоумение. Думая, как бы сделать лицо поневиннее, высоко вскинула брови.

– Позволь, я войду, надо поговорить, – сказал он. Я шагнула в сторону и указала на стул.

– Люк Данн. Это был твой парень, так?

– Да, был и есть, – сказала я, впервые со школы обратив внимание на время глагола.

– Боюсь, у меня плохие новости, – сказал Кринер. – Он умер.

Я покачала головой – не может быть.

– Как это умер? – спросила я, прикинув, как бы повела себя в этой ситуации Мерил Стрип и какие бы слова вложил в ее уста хороший сценарист. – Мы только вчера виделись.

– Во сколько?

– Около трех.

– А потом?

– Он был здесь. Мы немного прогулялись. Потом он пошел домой. А он… по… естественным причинам?

Я широко раскрыла глаза, стараясь не переигрывать.

– Значит, он был здесь в три часа.

Кринер достал небольшой блокнот. Облизал конец карандаша – до сих пор не понимаю, зачем люди это делают, – и стал что-то записывать.

– Да. Мы прогулялись. Потом он ушел.

– И с тех пор ты его не видела?

– Нет. Так что произошло?

– Люк был в доме твоего отца. В вашем старом доме. И он…

Здесь можно было изумиться:

– В моем старом доме? Что он там делал?

– Судя по всему, собирался его ограбить. Он что-нибудь тебе говорил?

Я открыла рот и уставилась в потолок, будто вспоминая вчерашний день. Только не вспоминать мой последний взгляд на Люка, а то вырвет.

– Вчера я была в Хиллвью. Навещала отца. Господи. Я…

– Что?

– Помню, я рассказывала Люку, что папа собирал монеты. Неужели он?..

Кринер еще что-то нацарапал.

– Его кто-то застрелил? – спросила я. В наших краях вполне нормальный вопрос.

Кринер сказал:

– Он выпал из окна. Имоджен… ты называешь ее мачехой?

– Нет, – ответила я, хотя «еще чего» было бы более уместно.

– Имоджен уехала из города. Попросила подругу зайти и полить цветы. Люк, наверное, услышал ее и попытался вылезти через окно. Он упал, боюсь, что от удара оземь он и умер.

– Какой… ужас.

– Можно спросить: где вчера была ты?

– Ездила к отцу на несколько часов, потом вернулась сюда. Люк ждал меня на крыльце, мы немного пообщались, потом он ушел. Если честно, мы поссорились и вроде как расстались. Давно к этому шло.

– Может, поэтому он решил ограбить твоего отца?

– Может быть, – сказала я и пожала плечами.

Кринер задавал вопросы еще минут двадцать, потом захлопнул блокнот, давая понять, что беседа окончена. Поднимаясь, он заметил:

– Кстати. Женщина, которая поливала растения, сказала, что больше никого в доме не видела. Но я думаю, может, у Люка был подельник. Не знаешь, после тебя он с кем-то собирался встретиться?

Собирался, с Создателем, подумала я, но не сказала. Только нахмурилась, будто старалась что-то вспомнить, потом покачала головой.

– У него было не так много друзей, – сказала я. – Так что нет.

Кринер сказал:

– Как я понимаю, он решил, что у твоего отца есть что-то ценное, и задумал это украсть.

– Вы… что-нибудь у него нашли?

– Нет. В кармане только четвертак, но обычный, не какой-то редкий. Окна в доме были не заперты. Видимо, влез в одно из них и закрыл за собой.

Я кивнула как можно тупее – наверное, вышло довольно тупо.

– У Люка было большое преступное прошлое, так что все сходится.

– Я… Он говорил мне, что у него были проблемы, но я не знала…

– Полдюжины отсидок за кражи со взломом. Да и другие преступления были, – сказал он. – В любом случае мне жаль, Лиз. Сообщать о чьей-то смерти – самое неприятное, что есть в моей работе. Можешь мне поверить.

Через минуту он напялил шляпу и вернулся в полицейскую машину.

Остаток дня я провела в размышлениях: как купить новую гитару и доставить ее в Нэшвилл вместе с собой. Я старалась не думать о разбитой голове Люка, которая время от времени вторгалась в мои мысли. Я бродила по дому, оценивая обшарпанную мебель, устаревший телевизор и другие мои скромные пожитки – все либо куплено с рук, либо получено бесплатно от сердобольных соседей, спешащих освободиться от хлама. Даже найди я покупателя, разжиться не удастся.

Я прекрасно понимаю, что главное в жизни – вовсе не вещи, которые тебе принадлежат, но, боже мой, когда оглядываешься вокруг и понимаешь, что у тебя почти ничего нет, в голову так и лезут мысли о собственной несостоятельности. Я подумала: что, если позвонить Белль Чепмен и спросить, не оплатит ли она перелет в Нэшвилл? Допустим, оплатит, я все равно должна Капу, и немало. Что, если он захочет отыграться на отце, если я уеду из города? Слишком велик риск.

Нет ничего невозможного! Это дразнил меня ехидный и циничный голос