и отлично, теперь-то можно его прятать от всей этой работы и разрешить ее только при полном выздоровлении. Я аж вздохнул свободнее. Кажется, удалось спасти старика. Теперь дело за Беверлеем.

Глава 16

Комнату в этот раз отвели получше. Помещение, впрочем, годилось скорее для краткой остановки, чем для жизни: все в нем было крепкое и тяжелое, рассчитанное на чин и удобство, не на уют. Широкая кровать, массивный стол у окна, кресло с высокой спинкой и медный таз на резной подставке. Чисто. Тепло. И абсолютно чужое.

Едва дверь за спиной закрылась, навалилось осознание того, до какой степени меня вымотал этот день. Собственная голова, как назло, отказывалась отключаться. С таким багажом человеку впору выдавать второй позвоночник казенным порядком.

Опустившись на край кровати, я отставил трость — саламандра на набалдашнике тускло блеснула в полумраке. Стянув сапоги, минуту просто смотрел в пол. В коридоре кто-то прошел мягко, почти неслышно. За окном то ли ветер тронул ставню, то ли колесо прокатили по двору. Дворцовая тишина лишена домашнего спокойствия; в ней всегда чудится чье-то незримое присутствие.

Короткое умывание ледяной водой немного взбодрило, но стоило собраться прилечь, как в дверь деликатно постучали.

— Войдите.

Аннушка внесла поднос. В ее движениях уже не было суеты. Верный признак: когда слуги начинают двигаться ровнее, жизнь, какой бы паршивой она ни была, возвращается в колею.

— Вам велено поесть, Григорий Пантелеич, — сообщила она, расставляя миски.

— Кем именно?

— Всеми, кому до вас есть дело, — ответила девушка и тут же смутилась собственной дерзости.

— Стало быть, круг широкий, — я невольно хмыкнул.

На столе ждал ужин, подобающий нынешнему времени, а не будущим трактирам, торгующим театральной версией «русской старины». Густые щи с мощным мясным духом и печным запахом, который не имитирует ни одна модная кухня. Основательно порубленное мясо, каша с маслом, ржаной хлеб. Рядом — соленые огурцы, грибы и кувшин с кислым квасом.

В моей «первой» жизни русскую кухню начнут препарировать и украшать, превращая в интеллектуальный проект. Здесь же традиция была честнее: не подохнуть с холода, встать утром и дотащить тело до дела. Щи — чтобы держаться. Мясо — чтобы работать. Хрен — чтобы прочистить голову. Вся Россия этих лет походила на этот ужин: грубоватая, неудобная и лишенная салонного лоска.

— Еще что-нибудь нужно? — спросила Аннушка, поправляя салфетку.

Список необходимых вещей вроде нового государственного строя, десяти лет тишины и возможности пристрелить одного корсиканца я решил оставить при себе.

— Нет. Ступай.

Оставшись один, я взялся за ложку. Щи, судя по запаху, казались превосходными — насколько может быть хорош горячий суп для меня в таком уставшем состоянии. Голод, как выяснилось, сидел не в брюхе. Запах еды стал топливом, запустившим процесс, который я слишком долго откладывал.

До этого момента я цеплялся за удобную полуправду. Не за красивую глупость про «спасение России одним махом» — до такой пошлости я не опускался даже в бреду. Если поднажать, успеть связать завод, оптику и дисциплину, то к двенадцатому году войну можно будет встретить с зачатком нового порядка. Звучало разумно, почти благородно. В этом и заключалась ловушка.

Я отложил ложку. Ничего подобного я не успею. Даже если бы с 1807 года я занимался только оружием, за пять лет новую промышленность не поднять. Не переучить армию, не поставить на поток точные стволы и учет. Это задача для целого поколения, а я, при всех своих талантах, не бог индустрии. Я — ювелир, заброшенный в чужой век, и я слишком хорошо знаю цену точности, чтобы верить в чудеса массового производства.

В этот момент шестеренки в голове наконец вошли в зацепление.

Не нужно перевооружать Империю. Если нельзя изменить всю армию, надо собрать малую силу и бить туда, где удар вызовет максимальный разлад. Несколько десятков безупречных винтовок. Люди, которые не дрогнут. Хорошая оптика и выучка. Правильные цели.

Я поднялся и прошелся по комнате, опираясь на трость.

Вот оно. Не чудо-оружие для миллионов, а Отряд.

Сначала мысль оформилась узко: стрелки, люди, способные выбивать тех, на ком держится механизм войны. Генералы, штабные умники, командиры расчетов. Они задают ритм.

Остановившись у окна, я понял, что и этого недостаточно. Винтовка сама по себе — кусок железа, а стрелок без поддержки — половина трупа. Любая малая сила живет за счет того, что ее окружает. Значит, в Отряде должен быть мастер для починки, врач, спасающий от нелепых смертей, и человек с деньгами и связями, способный доставать все необходимое, не привлекая лишнего внимания — эдакий офицер, понимающий, почему бить надо в командира, а не в барабанщика.

Эта мысль превратилась в знакомую ювелирную задачу. Крупный камень нельзя просто зажать в пальцах — он вывалится при первой встряске. Ему нужна оправа. Касты, лапки, точный натяг металла. При малейшей ошибке вся ценность пропадет.

Нужна оправа для силы. Если не собрать ее сейчас, то к двенадцатому году останется только наблюдать за ходом истории и утешать себя тем, что я «очень старался».

Один человек, будь он хоть трижды Кулибин, ничего не удержит. Машина без порядка калечит, сила без формы разрушает саму себя. Но если собрать вместе правильных людей — старого мастера, Черепанова, Екатерину с ее дисциплиной, Бориса, Варвару, а вдобавок и ершистого Ермолова — выйдет не случайность, а основа.

Отряд.

К ужину я так и не притронулся. Саламандра под ладонью казалась живой и насмешливой. Масштаб посетившей меня мысли требовал пространства, не желая укладываться в неподвижную голову. Четыре шага от окна к кровати и обратно — вот и весь мой полигон.

Отряд. Слово какое-то, пахнущее порохом. Оно так и подмывает нарисовать в воображении эффектную сцену: меткие стрелки, засады, охота за штабными мундирами. Только чутье ювелира подсказывало, что не все так просто. В моем ремесле есть железное правило: дилетант смотрит на камень, мастер — на посадку. Кто делал оправу? Кто тянул проволоку для филиграни? Кто рассчитывал упругость лапок, чтобы изумруд не вывалился в грязь при первой же тряске?

Первой в этой схеме возникла фигура Кулибина.

И я видел в нем живой ствол всей будущей системы. На Ивана Петровича опасно полагаться как на вечного атланта; он не книжный персонаж, обязанный дожить до эпилога. Изношенное сердце и больная грудь — факторы, которые только повышали его ценность. Пока он жив, от этого ствола должны отойти побеги. Целый лес молодых мастеров, способных мыслить категориями механизмов.

Тут же, без лишнего