мрачных домыслов. Раз уж саму вельможную даму покалечило, затея точно проклята.

Я едва сдержал порыв рявкнуть, объясняя всю глубину их дремучей дурости.

Искореженный прототип ютился под навесом. Его просто сдвинули с прохода, демонстрируя классическое отечественное отношение к провалу. Просто отодвинули в тень, надеясь магическим образом вычеркнуть случившееся из памяти.

Подойдя вплотную, я задумчиво смотрел на масштаб катастрофы.

Искореженный металл выглядел воплощением задушенной надежды. Перекошенная рама, вмятая внутрь боковая дуга, вывернутое под жутким углом переднее колесо. Потемневшая от грязи медь, вырванные с мясом крепления.

Отбросив эмоции, мой мозг принялся изучать. Излишняя жесткость рамы вот здесь спровоцировала смещение нагрузки. Пассажирский вес добавил инерции в слабую точку защиты. Сказалась слепая надежда на русский авось. По крайней мере именно это приходит в голову, но надо еще все проверить.

Металл дилетантам не подчиняется.

Великая княжна шагнула вплотную к обломкам, проигнорировав испуганный шепот Аннушки, умолявшей отложить осмотр до завтра. Этот момент навсегда отпечатался в моей памяти. Типичная барышня приказала бы накинуть ветошью и стереть страшилище в порошок. А Екатерина стояла и вглядывалась в искореженные дуги.

Скосив глаза, я попытался пробиться взглядом сквозь черную вуаль. Тяжесть ее состояния ощущалась физически. Под навесом покоилась сама секунда ее трагедии, материальное воплощение момента, когда металл превратился из обещания чуда в источник боли.

Позади раздался шорох. Один из мастеровых размашисто перекрестился, другой смачно сплюнул в пыль. Зато третий пожирал глазами изломанную ступицу, явно прикидывая в уме варианты усиления узла. На таких упертых технарях, рассматривающих проблему в упор, и держатся все грандиозные затеи. Болтуны и восторженные зрители отсеиваются первыми.

Выпрямившись, я оперся на трость и неспешно оглядел двор. Тверь вполне обоснованно отказывала нам в слепом доверии. Пролитая кровь обязывала нас делом доказывать готовность воскресить проект, избавив людей от парализующего ужаса.

Она продолжала изучающе смотреть на обломки, и для начала этого было более чем достаточно. На сегодня, наверное, хватит.

Добраться до Ивана Петровича удалось ближе к ночи. Предварительно Беверлей извел всех вокруг: дважды перевязал Екатерину, обругал качество местной воды и едва не прибил тверских слуг, державших чистые тряпицы за непозволительную роскошь. Удовлетворившись результатом, доктор безапелляционно заявил о пробуждении старика. Сил у пациента оставалось ровно на один короткий разговор. Спорить с подобным врачебным тоном здравомыслящему человеку не полагается. Проблема заключалась в том, что к Кулибину я ехал совершенно не за здравым смыслом.

Отведенная больному комната разительно контрастировала с привычной средой старого мастерового. Слишком тихо, чересчур опрятно. Белоснежные простыни, мерцающие свечи, лекарские пузырьки на столике умывального таза. Посреди этого стерильного великолепия лежал сам Иван Петрович — с рукой в лубке, с туго перебинтованной грудью, разом сдавший лет на десять. В его распахнутых глазах читалась успевшая пустить корни разрушительная мысль, сводящая в могилу: «Все погубил я».

Заметив меня, старик перевел взгляд на стоявшую у дверей черную фигуру Екатерины. Губы его мелко задрожали.

— Ваше… высочество… — сипло выдохнул он, делая отчаянную попытку приподняться.

Беверлей шагнул наперерез:

— Лежать!

Кулибин проигнорировал окрик, полностью поглощенный собственной болью.

— Не уберег… — выдавил он. — Не удержал… Господи…

Дальнейший ход событий можно было легко предсказать: сейчас старик с головой нырнет в прорубь покаяния. Люди подобного склада, получив тяжелый удар по совести, обожают приносить себя на алтарь чужой боли — красиво и с полным самоотречением. Позволь ему развить эту мысль, и к утру вместо главного конструктора завод получит воплощение скорби. С подобным настроем воскресить проект будет невозможно.

К счастью инициативу перехватила Екатерина.

Подойдя к постели, она уронила одно-единственное слово:

— Довольно.

Властности в этом коротком приказе хватило, чтобы старик поперхнулся воздухом.

— Вы не станете, Иван Петрович, прикрываться моим лицом для оправдания собственного желания бросить работу, — продолжила великая княжна. — Впредь разговоры о вашей личной вине в моем присутствии строжайше запрещены.

Пальцы сами собой сжали саламандру на трости, красивый удар в самое уязвимое место старого мастера — в его профессиональную честь. Хороша, чертовка.

Растерянность на лице Кулибина напомнила выражение человека, которому прямо посреди исповеди сунули в руки напильник и велели точить деталь.

— Ваше высочество… помилуйте… как же так… вы ведь…

— Я жива и нахожусь здесь, остального достаточно, — отрезала она. — Вы неоднократно предостерегали от спешки. Противились выезду. Решение принимала я. Превращать мою боль в удобный повод для похорон всего замысла я не позволю.

Вот так. Никакого женского сюсюканья. Прямо, сухо, на грани жестокости. И дьявольски вовремя. Я бы не смог лучше.

Наблюдая за происходящим от изножья кровати, приходилось признать очевидное: в эту секунду Екатерина вызывала глубочайшее уважение. Уставшая, перевязанная женщина с затаившейся под вуалью болью жестко вытаскивала человека из болота красивого раскаяния. Дворцовые истерики и капризы высшего света остались где-то в другой вселенной. Передо мной стоял настоящий человек дела.

На осунувшемся лице Кулибина явно боролись две силы: желание к самобичеванию и вспыхнувшая от жесткой пощечины профессиональная гордость.

Пока уныние окончательно не взяло верх, пришлось вступить в игру.

— Иван Петрович, я успел осмотреть машину, — произнес я, подходя ближе.

Мне хотелось прижать к себе этого старика, успокоить, но именно этого и не стоило делать.

Голова на подушке медленно повернулась в мою сторону.

— Пока это предположение, но думаю, что доказательства потом будут. Передняя ось сдала первой. Затем потянула раму. Жесткий удар пришелся на один конкретный узел, запустив цепную реакцию разрушения. Мне нужен ваш анализ.

Несколько секунд старик вслушивался, словно пытаясь перевести мои слова с человеческого языка на ремесленный. Слава Богу, навыки механика оказались сильнее горячки.

— Рессора спереди… — слова давались ему с трудом. — Излишне крута видать. Не погасила… толчок.

— Согласен, — быстро подхватил я. — Всю силу швырнуло прямиком на место седока.

Силуэт Екатерины едва заметно вздрогнул.

— Да, — прохрипел Кулибин, оживляясь. — Высокая посадка… губительна. Верхний вес… опрокидывает.

— Значит, опускаем центр тяжести. Заодно придется расширить колею, насколько позволит конструкция.

Во взгляде больного мелькнула знакомая искра.

— Колею… раздвинем, — выдохнул он. — Главное — меру знать. Передок обязан… сохранять послушность в поворотах.

— Рулевая колонка и так излишне чувствительна, я обратил на это внимание.

— Руль там ни при чем… — скривился старик. — Водило норовистое… Требуется усмирить.

Механизм со скрипом запустился. Словно старый кузнечный мех раздувал затухающие угли: сначала натужно, через боль, затем все ровнее.

Я спрятал ухмылку:

— Придется перебрать и тормозную систему.

— Верно… — Кулибин зашелся сухим кашлем.

Подоспевший было со снадобьем Беверлей получил сердитый отмах здоровой рукой.

Екатерина заговорила тем же ровным тоном:

— Меняйте любые узлы без оглядки на чье-либо тщеславие. Иначе моя кровь действительно окажется бессмысленной жертвой.

Смежив веки на пару