— В чем они заключаются?

— В абсолютном ничегонеделании. Это самая сложная часть.

Она попыталась презрительно скривить губы и тут же зажмурилась.

— О чем я и толковал, — удовлетворенно кивнул Беверлей. — Ваша мимика официально отправлена на прогулку.

Я наблюдал за княжной. Она сидела неестественно прямо, почти забыв дышать. Видимо, накатывала тупая, изматывающая боль — из тех, что не вызывают крика, но медленно сводят с ума, выкручивая нервы наизнанку.

— Вердикт? — спросила она, распахнув глаза.

— До Твери продержится. При условии, что вы не сорвете конструкцию.

— Не дождетесь.

— И изволите помалкивать всю дорогу.

— Ваша наглость переходит границы.

— Считайте это лечебным голоданием для рта.

Ее взгляд обещал мне долгую и мучительную смерть. В другой ситуации я бы предпочел извиниться, но не сейчас.

— Хорошо, — бросила она. — Если эта дрянь действительно спасет лицо, я готова терпеть.

В этот момент картинка окончательно сложилась. Дело было не в природной смелости — ее хватало и раньше. Суть в другом: княжна приняла унизительную часть лечения. Для человека ее калибра подобное смирение давалось тяжело.

Беверлей придирчиво ощупал узлы.

— Конструкцию до утра не трогать. При малейшем появлении жара или жжения — будить меня немедленно. Пища исключительно перетертая. Никаких сухарей или жесткого мяса.

— Прекрасно. Теперь у меня еще и еда как в богадельне, — проворчала Екатерина.

— Скорее, как у послушницы в строгом монастыре, — поправил я.

Аннушка наконец-то не выдержала и прыснула в кулак. И — о чудо — княжна даже не повела бровью. Лишь аккуратно опустила вуаль поверх бандажа и плавно поднялась со стула.

Когда мы выбрались на крыльцо, сумерки уже плотно укутали станцию.

К исходу третьего дня бесконечная тряска превратилась в особое состояние транса. Границы между утром, полуднем и очередной станцией стерлись. В памяти мелькали грязные дворы, лужи, и хмурые физиономии ямщиков, взиравших на великокняжеский экипаж.

Екатерина держалась исключительно на аристократическом упрямстве. Скрытая под вуалью тугая повязка исправно выполняла свою функцию: заблокированная мимика заставляла княжну экономить слова, а пищу и воду приходилось цедить микроскопическими глотками.

Последняя крупная станция перед Тверью обернулась заминкой. Поиски свежей тройки затянулись, затем заартачилась одна из лошадей, а под конец выяснилось полное отсутствие на месте нужных людей. Я выбрался из кареты размять затекшие суставы, привычно перенося вес на трость с серебряной саламандрой. У распахнутых ворот высился Иван, сканирующий периметр. Одно присутствие этого великана действовало на нервы успокаивающе.

Тем временем Беверлей мертвой хваткой вцепился в местного смотрителя.

Оправдания краснолицего станционного чиновника в засаленном мундире звучали жалко. Я навострил уши.

— Беда в другом, ваше благородие! — надрывался смотритель, отчаянно жестикулируя. — Вода поспеет, коней выведем. Народ нынче шальной пошел. Все умы Тверью заняты.

— Что за вздор? — сухо отрезал Беверлей.

— Истинная правда, сударь! После того случая мужики словно с цепи сорвались. Болтают про бесовскую повозку. Дескать, сам нечистый противится езде без лошадиной тяги. На заводе, сказывают, брожение жуткое началось. Один кричит о грядущей беде. Другой пророчит лютое следствие с массовыми порками простого люда. Третий вообще зарекся к станкам подходить: раз саму великую княжну железо не пощадило, так работяге и подавно голову оторвет.

Беверлей злобно выругался сквозь зубы.

К экипажу я возвращался мрачнее грозовой тучи. Обострившееся восприятие Екатерины мгновенно уловило перемену. Физическая боль обладает удивительным свойством выжигать шелуху.

— Новости? — тихо спросила она.

Отбросив политес, я вывалил ей услышанное.

Княжна медленно перевела взгляд на раскисший тракт, по которому уныло брели мужики, скрипели груженые телеги и плелись бабы с узлами.

— Их пугает сама работа, — произнесла она наконец.

— Работа, грядущая расправа и четкое понимание того, что за барские ошибки всегда расплачивается мужик.

Ее пальцы сжались в маленький кулачок.

— Столичные расклады выглядят прозрачнее, — сказала княжна после долгой паузы. — Мать, брат, сановники — каждый просто пытался извлечь политическую выгоду из катастрофы. Здешним людям глубоко безразличны наши смыслы. Их единственная забота — выжить.

Ближе к сумеркам, потянуло тяжелой речной сыростью, специфическим запахом северной воды и мокрого дерева. Тракт заметно оживился. Цель была близка.

Вглядываясь в надвигающиеся сумерки, я думал о том, сумеет ли самобеглая коляска переварить первую пролитую кровь, поставив жирную точку в череде неудач, или нет.

Глава 15

Под вечер мы въехали в Тверь. Свет садился в реку, город понемногу натягивал на себя сумерки. Три дня тряски превратили меня в рассохшийся ящик: тронь — и заноет каждая доска, требуя долгожданного покоя. Екатерина держалась не лучше. Скрытое вуалью лицо, угадывающаяся под ней повязка, прямая спина — ее безмолвная черная фигура пугала людей. Для окружающих она превратилась в дурное предзнаменование.

Удовольствия мне такие взгляды совершенно не доставляли.

У путевого дворца был выстроен формальный караул: лакеи, чиновники да бледный управляющий, явно застрявший между молотом и наковальней. Одни прятали глаза, другие пялились исподтишка, третьи с чрезмерным усердием хватались за наш багаж. Слухи определенно успели опередить карету и пустить глубокие корни.

Стоило мне ступить на землю, рядом вырос Беверлей.

— Ее высочеству необходим покой. — Бросил он. — Вам, к слову, тоже пойдет на пользу час-другой без подвигов.

— Где Кулибин?

Здесь доктор осекся. Через пару минут кто-то из прислуги ему что-то прошептал, после чего Фома Фомич заявил:

— Старик наконец забылся настоящим сном. Без бреда, впервые за долгие часы. Перед этим его страшно крутило. Не думаю, что стоит его сейчас будить.

Внутри шевельнулось глухое раздражение. Ради Ивана Петровича я гнал лошадей, боясь не застать его в ясном уме. И вот теперь приходилось тормозить. Мерзкое свойство подобных врачебных советов заключается в их абсолютной правоте.

— Сколько у нас времени?

— Час-полтора, если повезет. Дальше будем судить по состоянию.

Сущие крохи.

Повернувшись к Екатерине, я встретил понимающий взгляд.

— Значит, отправляемся на завод.

Ее фраза звучала буднично. Раз уж старика дергать нельзя, следовало немедленно брать за горло саму проблему.

Спустя четверть часа наш экипаж въехал в открытые ворота.

Тут-то меня и проняло. Снаружи царил полный порядок: целые навесы, уцелевшие корпуса, выметенный двор. Случайный ревизор наверняка отчитался бы о нормальном рабочем процессе. Однако я уловил общее состояние. Завод напоминал человека, поймавшего тяжелый удар под ребра. Вроде на ногах стоит, зато дыхание сбито.

Рабочих во дворе оказалось маловато для этого времени суток. Стоило Екатерине появиться во дворе, стало тихо. Мурашки поползли по спине от этой резкой перемены. Медленно переступая, опираясь на верную Аннушку, великая княжна в своих черных одеждах приковала к себе все взгляды. Мастеровые видели в ней живое подтверждение собственных