не было больно, и, я надеюсь, они все на небесах. А если там были младенчики, надеюсь, все они были уже крещеные.

Заодно я молюсь и за Деда, за мистера Форда и даже за Мэтта Лыса, водяного крыса, потому что все еще думаю о нем. Маме всегда надо, чтоб мы вот так кратенько молились, когда видим, как мчится на вызов пожарная машина, или проезжаем мимо аварии на шоссе.

– Всем нравится смотреть на пожар или глазеть на аварию, но надо помнить, что обычно там кто-то пострадал, а то и хуже. Поэтому молись по-быстрому и за них тоже.

Напоследок я произношу еще одну кратенькую молитву – за маму:

– Милый Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы моя мама была счастлива, и помоги ей видеть, что есть хорошее в ее жизни и сейчас, а еще, прошу тебя, не давай ей все время думать о том, что раньше было лучше, потому что, может, это и не было так уж хорошо, как ей кажется, а даже если и было, пожалуйста, помоги ей не думать об этом все время, потому что иначе она постоянно грустная. Аминь.

25

Мы с папой собирались на следующий день поехать на рыбалку, но в итоге мне пришлось несколько часов слоняться без дела, дожидаясь, пока он вернется домой, потому что ночью он арестовал кого-то и утром должен был ехать в суд, вот поэтому и появился почти к полудню. Он спросил, не против ли я, если он пару часов поспит, и я сказал, что не против, потому что знаю: если он не поспит, у него будет паршивое настроение, а если в лодке у него паршивое настроение, он будет безостановочно на меня орать.

«Ни хрена ты не поймаешь, если у тебя грузило не на дне», или «Ты никогда не станешь нормальным рыбаком, если наживлять тебе буду всегда я», или, когда я слишком часто подматываю леску – проверить наживку: «Ты ни хрена не поймаешь, если клятая твоя леска не в клятой воде». К счастью, он проспал два часа и, когда мы поехали к причалу, был в отличном, клять его, настроении.

Мы дрейфовали по каналу Рейнолдза на «Море, не волнуйся», лески в воде, грузила на дне, с мальком и кальмаром на крючках, и ждали, чтоб клюнула камбала. Папа курил сигару и пил «Будвайзер» из банки, а я пил свой «Уэлч» и ел бутерброд с арахисовой пастой и вареньем. Мы проплывали мимо последних старых домиков на заливе, которые стоят на сваях, прямо в воде или на краю болот. Некоторые еще обитаемы, но в основном они заброшены и разваливаются.

– Море забирает свое, – говорит папа.

Однажды, когда мы были маленькие, Томми приспичило по-большому прямо во время рыбалки. Раньше беды никакой: прыгаешь в воду, стягиваешь шорты и срешь прямо в залив. Но после того как Томми посмотрел «Челюсти», ему стало страшно болтаться в воде с голой задницей – ему казалось, что акула подкрадется и откусит ему яйца.

Папа сказал ему:

– Гарантирую тебе, Томас, в этом заливе нет никаких акул, а если по какому-то капризу природы в этих водах она все-таки есть, ей и близко не захочется подплывать к твоей заднице, пока ты свои какахи откладываешь.

Томми не поверил, ну папа и причалил к одному домику, там сказал Томми, чтоб попросился к хозяину в его нужник на улице. Томми тогда был еще маленький и не такой дерзкий, как сейчас, и не хотел идти один.

– Ты со мной не пойдешь? – спросил он папу.

– Нет. Только если тебе еще и зад подтереть, – пошутил папа.

В итоге пошел я. Мне и самому хотелось посмотреть домик поближе. Папа привязал лодку к маленькому плавучему причалу, и мы с Томми полезли по старой деревянной лестнице на террасу, опоясывавшую домик. Постучали, но никто не ответил. Томми велел мне постоять на стреме, вдруг кто выйдет, пока он пойдет в сортир. В тех домах нет ни электричества, ни водопровода, поэтому если надо нагадить – иди в нужник. Если б я тут жил, я б просто писал с террасы в воду, потому что нужники соединены с домами длинными узкими мостками без перил, они тянутся назад, в высокую болотную траву. Если бы приспичило ночью, идти туда по тем мосткам было б жуть как страшно. Даже днем немножко боязно, хотя стоял идеальный летний день. Папа шутит:

– Наверняка не один пьяница, которому ночью захотелось отлить, свалился в болото по дороге в те нужники.

Томми отправился делать свои дела, а мне ужасно хотелось зайти в дом и оглядеться, но, как я уже сказал, было страшновато, поэтому я просто заглянул в окна через сетку. Увидел одну простую комнатку со старой деревянной мебелью, но было ясно, что кто-то здесь еще живет: на столе у окна стояла пепельница с окурками, недопитая кружка кофе и недоразгаданный кроссворд.

Ужасно хотелось крикнуть Томми, что кто-то идет, и посмотреть, как он будет удирать посреди просера со спущенными шортами, но я знал, что тогда он будет лупить меня весь остаток лета, а потому просто стоял на стреме и ждал, пока братец закончит.

В тот день мы с папой проплыли мимо самого большого домика на заливе – он принадлежит компашке монахинь. У них на причале висит табличка: «Уединенная обитель “Святая Мария, звезда моря”». Две монашки стояли на причале с длинными сачками и вытаскивали из-под свай голубых крабов.

Папа крикнул им, проплывая мимо:

– Ну как наши дела сегодня, сестры?

– Очень хорошо, – отвечают они. – А у вас как, повезло?

– Пока ничего, но кто жалуется, когда такой прекрасный день на воде.

– Именно, и все равно мы за вас и за вашего мальчика помолимся.

И клянусь Богом, хотя знаю, что так говорить нельзя, особенно рассказывая историю про монашек, но буквально через две секунды я улавливаю рывок на леске и начинаю тянуть камбалу с дверной коврик величиной, крупнее я в жизни не видывал. Если вы не в курсе, камбала – это плоская рыба, она плавает у самого дна, и у нее оба глаза на одной стороне головы. Чтобы камбала считалась «зачетной», то есть чтобы можно было оставить ее себе, она должна быть не меньше пятнадцати дюймов в длину. Если выловил камбалу мельче этого – «коротышку», ее надо отпускать, но вот эта зверюга у меня на крючке – дюймов двадцать восемь, не меньше. Папа орет, чтоб я держал ее