поднял палец. — Надо, чтоб краска держалась. Закрепители нужны: квасцы, зола, уксус, да печь нужна исправная…

Он сделал паузу, словно прикидывал выгоду.

— Холст сей — вон какой добрый. Сбыть его легче лёгкого. Да и хозяин нынешний рад будет: ему бы деньги живые, долги покрыть. Льняное дело — надежное, но прибыль не велика. Красильня — хлопот полон рот: краску достать, девок нанять да обучить, чаны новые… Продавать всё разом — проще всего.

Я слушала, кивала, а голове у меня уже высвечивался список дел: нужен мастер-резчик для узоров, вал, сперва деревянный, выточенный гладко, чтобы узор лёг ровно, потом, если дело пойдёт, медный, долговечный, не боящийся жара и влажности. Ещё нужен хороший печник, чистая вода, чаны для полоскания, красители и закрепители, составить смету…

Я уже почти слышала шелест ткани, гомон работниц, видела склад с рулонами — чистыми, ровными, яркими…

Голос отца вернул меня к реальности:

— Ежели путь не просто красильни, а набивной ткани выберешь, то «манеры»-то сохранились… Ситцы народ любит, спрос большой. Да только возни ещё больше чем с окраской: тут и мастера нужны, и резчики, да чтоб глаза острые, да ещё и узор подправлять кистью приходится.

Возни много? Да если знать, как ускорить производство, это ж золотое дно. Но вслух, конечно, я спросила только:

— А вы, батюшка… какое дело считаете выгодней?

Отец вздохнул:

— Красильня — дело верное. Набивка — дело прибыльное, да риску много: не та краска пойдёт, или «манера» с огрехом — вся партия пропадёт. А коли краска ляжет плохо — уж точно в убыток.

Он взглянул мне прямо в глаза.

— Однако… если ум да расчёт — можно и ситец поднять.

Я в ответ только сдержанно кивнула:

— Подумать надо.

— Думай, — сказал отец, и вдруг усмехнулся. — Только гляжу я… ты уж всё решила поди.

— Батюшка… прежде чем продавать суровьё… — начала я осторожно. — Я бы хотела составить смету. Посмотреть, что почём обойдётся. И где выгода.

Отец посмотрел на меня, прищурившись.

— Смету составить хочешь? — медленно переспросил он. — То есть продавать суровьё не будешь?

Я не отвела взгляда.

— Хочу понять ситцевое дело, — сказала честно. — Если продадим суровьё и красильное сырьё — выгоды немного. А если открыть своё дело — набивного ситца… тут расчёт нужен.

Отец молчал несколько секунд, а потом выдохнул:

— Ну… коли такая охота — пиши. В смете толк есть. Всё прикинуть надо: мастеров, сырьё, что на постройку уйдёт, да прочие расходы. А там — поглядим.

И неожиданно улыбнулся:

— Не думал я, Катерина… что у тебя к делу сердце есть. Рад я.

— Благодарю, батюшка, — прошептала я, смутившись от неожиданной похвалы.

Мы вышли из амбара и в тот же момент снаружи раздался голос Тимошки:

— Иван Алексеич! Едут!

Глава 23

Повозка остановилась во дворе, Тимошка уже был тут как тут: подбежал, ухватился за узду, придержал. Иван первым спрыгнул на землю быстрым, уверенным движением. Щёки его на морозе разрумянились, глаза ясные и серьёзные. Это был уже не мальчишка, а молодой хозяин.

Стряпчий выбрался следом осторожно, степенно, аккуратно перешагнув через обод колеса, придерживаясь за борт. На нём был всё тот же тёмный сюртук, только поверх тулуп, ворот застёгнут до подбородка. В руке — неизменная папка.

— Здравствуй, Иван, — сказал отец и коротко пожал ему руку — сдержанно, но как равному.

У меня вдруг запершило в горле от этого негромкого, но весомого жеста.

— Семён Яковлевич, — добавил отец, едва заметно кивнув стряпчему.

— Всё как разумели, — сказал Иван. — В палате сведения подняли. Межевой знак на старом плане отыскали.

— Выписка при мне, — добавил стряпчий, похлопав ладонью по папке. — Нынче по месту пройдёмся: что уцелело, что огонь взял — всё отметим.

Отец кивнул.

— Ну, с Богом. Пойдём.

У самого угла забора Семён Яковлевич остановился, развернул папку, вынул сложенный лист. Бумага была плотная, пожелтевшая по краям. На ней — план двора: прямоугольник, черта реки, поперечные линии строений.

— Значит, так и запишем: «Двор красильный по Яузе, по правую сторону вниз по течению…» — он прищурился, сверяясь с местностью. — А здесь, — перо коснулось угла, — межевой столб стоял?

— Стоял, — кивнул Иван. — Вон он теперь.

Из снега торчал обрубок — почерневший, источенный временем. Стряпчий тронул его носком сапога и удовлетворённо кивнул:

— Обновить надобно. Межевого велим прислать, чтоб новую отметку поставил. В городе, слава Богу, дело недолгое: межевой из магистрата явится, столб поставит, в росписи отметит.

Отец с Иваном шли вдоль забора, меряя шагами расстояние. Тимошка нёс за ними мерную верёвку, разматывал, натягивая от колышка к колышку.

— Пиши, — отрывисто диктовал отец. — От реки до забора — пятьдесят сажен. От забора до дороги — тридцать три.

— Сего числа по осмотру двора красильного по Яузе явилось: граница со стороны реки прежняя, со стороны дороги — по старому тёсовому забору…, — бормотал себе под нос и сразу же записывал стряпчий.

— Строения отметим особо, — сказал он. — Что уцелело, что к упразднению.

У обгоревшей стены красильни мы остановились. Отец медленно провёл ладонью по почерневшему бревну:

— Пиши: «Сруб красильный, стоящий во дворе, от пожара обгорел, к починке не годен, под снос. Амбары каменные два, стены целы, кровля местами прохудилась, под починку».

Я стояла рядом и слушала. Отец говорил с Иваном — все вопросы адресовывал ему, и этого было достаточно, чтобы понять: межи, крепости решались между мужчинами.

И вдруг мелькнула мысль: а если бы рядом не было ни отца, ни Ивана — кто говорил бы за меня? Как ведут такие дела другие купчихи — те, у кого мужья живы, но хозяйством не занимаются, а сыновей или родственников мужчин нет? Ответ выходил сам собой — простой и неприятный: никак. Пока муж жив, слово за ним.

Когда речь зашла об амбарах, отец обернулся ко мне:

— Опись складского добра — с хозяйкой, — сказал он. — Тут её гляд надобен.

Иван одобрительно кивнул и мы пошли к амбарам. Семён Яковлевич нашёл у стены перевёрнутый ящик, смахнул с него пыль рукавом, подложил под лист дощечку — чтобы перо не рвало бумагу — и приготовился писать.

— Ну-с, приступим, — сказал