раньше висел кулон, но я не даю себе закончить движение и вместо этого сцепляю руки перед собой. Заученная речь, которую я написала несколько дней назад, полностью стирается из памяти. Слова сами приходят ко мне.

– Я столько лет наблюдала за героями. Записывала их истории, восхищалась и запоминала их имена. Делала все, чтобы они не остались забыты. Я смотрела на них со стороны, втайне ото всех желая когда‐нибудь стать такой же. Сильной. Храброй. Не подчиняющейся другим. Не дающей сломить себя. Но я ошибалась, – я поочередно смотрю в глаза каждой сестре. – Я уже этот герой. Я была им все это время. Как и мы все.

Последние слова повисают в воздухе, и я сбрасываю покрывало с картины. Не знаю, каким образом, но я замечаю тот миг, когда у сестер захватывает дух. Жаль, что здесь нет Адама. Уверена, ему было бы приятно увидеть восторг на их лицах.

Я тоже смотрю на картину с бешено стучащим сердцем и улыбаюсь. Несмотря на то что я знаю почти каждый мазок, потому что много часов глядела на полотно, оно повергает меня в такое же благоговение, как и прежде. Меня словно тянет к нему. Хочется прикоснуться к шероховатому от обилия красок холсту, убедиться, что это просто картина, а не портал в идеальную жизнь.

Адам изобразил нас, сидящих на лужайке. Не представляю, каким образом ему удалось поймать характер каждой, но он это сделал. Мы улыбаемся настолько искренне, что мне кажется, будто я слышу смех. Лишь вглядевшись, можно заметить, что мы касаемся друг друга. Колени, локти, плечи, кисти… Мы образуем неразрывный круг.

– То, что изображено на картине, – правда. Я забыла об этом, сосредоточившись на мелочных обидах. Но теперь наконец‐то вспомнила. Вы – моя семья. И не хочу, чтобы кто‐либо из нас когда‐нибудь снова позабыл это.

Встречаюсь взглядом с Каллиопой. Сегодня моя близняшка выглядит строго и торжественно. Платье с квадратным вырезом подчеркивает женственные изгибы, но из-за его металлического цвета и четких линий Каллиопа кажется закованной в доспехи. Но широкая, любящая улыбка разрушает это ощущение.

Талия подходит ко мне. Ее взгляд бегает, пока не останавливается на лице Терпсихоры.

– Меня…

Талия запинается, и я стискиваю ее ладонь. Краем глаза вижу, как она поворачивает ко мне голову, и смотрю на нее в ответ. Я ничего не говорю, уверенная в том, что по моему взгляду можно прочитать достаточно.

Ты справишься.

Я рядом.

Мы все рядом.

– Мне тяжело об этом говорить, – тихо начинает Талия. – С того дня минуло уже много лет, но мне кажется, что это произошло только вчера. О случившемся никому не известно. Я не стала жаловаться, не стала молить о помощи. Просто попыталась жить дальше. Но делать вид, словно ничего не было… Это оказалось еще более мучительным, чем рассказывать о произошедшем. Я никому не доверяла этот секрет, прятала его глубоко внутри. Думала, что никто мне не поверит, никто не поможет. Но я ошиблась. Мне понадобилось чересчур много времени, чтобы набраться смелости. Но наконец это произошло.

– О чем ты говоришь, Талия? – спрашивает Эвтерпа, в который уже раз заправляя свои короткие волосы за ухо.

Все с жадностью смотрят на сестру, ловя каждое, даже самое мимолетное выражение ее лица или движение. Только мы с Терпсихорой отводим взгляды.

– Меня изнасиловали.

Молчание настолько глубокое, что я на мгновение решаю, что оглохла. Сестры поражены настолько, что застыли. Лицо Урании окаменело и словно превратилось в крайне организованное, но бесчувственное единство линий и форм. Эрато же, напротив, слегка приоткрыла пухлые губы и широко распахнула глаза. Как и Эвтерпа, она прижала ладонь к сердцу. Вцепившаяся пальцами в край своей шали Полигимния стоит рядом с Мельпоменой, та, побледнев, неосознанно сделала шаг назад. Заломившая брови Каллиопа замерла рядом. Взгляд каждой из сестер прикован к Талии, словно она – связующее звено в этой цепи.

– Кто? – выступает вперед Полигимния. Обычно молчаливая, сейчас именно она разрывает звенящую тишину, возникшую после слов Талии.

– Зевс.

Шумный вздох прокатывается по комнате и мрачными тенями оседает по углам. Ловлю себя на том, что напряженно всматриваюсь в лица сестер. Я боюсь обнаружить там недоверие или, того хуже, жалость, будто перед ними стоит калека. Но не вижу этого. Их глаза переполняют лишь боль, вина, гнев и любовь. И, когда последнее побеждает, они все словно по команде бросаются вперед и заключают Талию в объятия.

– Что будем делать? – спрашивает Эвтерпа через несколько минут, когда перестают раздаваться всхлипы и клятвы сбросить бога в Тартар.

– Надо отказаться от конкурса, – решительно отвечает Каллиопа и от злости топает ногой. – Я не собираюсь мило улыбаться Зевсу и остальным. Уверена, Талия – не первая.

– И не последняя, – добавляет Мельпомена. Она крепко держит Талию в объятиях, и ее бесстрастное лицо сейчас раскраснелось и полнится гневом. – Мы должны заставить его понести заслуженное наказание.

Со всех сторон раздаются слова поддержки, и я вдруг ощущаю себя по-настоящему одним целым с сестрами. Словно некая нить натянулась между нами, позволяя уловить малейшие вибрации и своевременно на них отвечать. Понимать друг друга без слов. По тому, как затихают сестры, стоит мне сжать кулаки и расправить плечи, понимаю: они тоже это почувствовали.

– Мы должны принять участие в сезоне Вдохновения, – я оглядываюсь с усмешкой, достойной Аида. – В последний раз.

Глава 21

Воздух дрожит от гула голосов, но сами мы молчим. Тишина будто заключает нас под купол, невидимой преградой отделяя от двенадцати олимпийцев и тех, кто просто пришел поглазеть на представление. Такой же блеск в глазах я видела в цирке. Для них мы – не больше чем обезьянки, прыгающие через кольца по указке дрессировщика. Обида захлестывает меня, но вместе с тем я радуюсь их слепоте. Глупо полагать, что в цирке выступают только обезьянки. И что дрессировщику удастся долго держать в узде тех, кто был рожден для свободы.

– Ну что, девочки, готовы? – к нам подходит Аполлон.

Льняная рубашка, украшенная золотой вышивкой, свободно висит на жилистом теле. Ласковый ветерок заигрывает с солнечными кудрями, отчего кажется, что они льнут к острым скулам и с трепетом касаются полных, четко очерченных губ. Аполлон потирает ладони, нервничая перед нашим выступлением. Как и всегда.

Опускаю голову и хмыкаю. Все повторяется по давно заведенной схеме. Но ощущается в этот раз все совершенно по-другому. Поднимаю глаза на сидящего рядом с Герой Зевса. Он изредка бросает на меня взгляды, прочитать