– Клио, я… Прости, я поменял картину и нарисовал не историческое полотно. Не знаю, что на меня нашло, честное слово. Просто, когда я рисовал, это казалось правильным. До середины июня еще достаточно времени, если ты захочешь, я успею закончить изначальную картину.

Адам смущенно потирает ладони, а потом широким жестом приглашает меня подойти ближе. Ничего не понимая, я тем не менее делаю несколько неуверенных шагов вперед. В общем‐то, мне без разницы, какую именно картину создал Адам, все равно на конкурсе я ничего не собираюсь представлять. Однако его волнение интригует.

Я обхожу холст и пару мгновений смотрю в окно, а после перевожу взгляд на картину. Меня будто ударяют по затылку. Сердце замирает в груди, и душа, встрепенувшись, будто подается вперед. Я не могу оторвать глаз от изображения, которое начало расплываться от подступивших слез.

– Тебе нравится?

– Откуда… Почему, Адам?

– В тот день в парке я пошел за тобой, но увидел с другими девушками и не решился подойти и отвлечь тебя. Вы были так похожи и… прекрасны, – на скулах Адама вдруг появляется румянец, но я не обращаю на это ни капли внимания, – что я не удержался и зарисовал вас. А потом, видимо, солнце напекло мне голову и я упал в обморок, но набросок остался. Когда я смотрел на него… Мне казалось, что я был рожден именно для того, чтобы нарисовать эту картину.

Я отрываю взгляд от полотна и, сделав шаг вперед, крепко обнимаю Адама. Сперва, удивленный, он застывает, но уже в следующую секунду его руки обхватывают меня, прижимая к груди. Я слышу, как быстро стучит его сердце, чувствую тепло тела и его нежные объятия.

– Спасибо тебе, Адам, – шепчу я куда‐то в плечо. – Эта картина… О большем я не могла и просить.

– Я рад, что она тебе понравилась, – вибрация его голоса прокатывается по мне, и я мягко отстраняюсь. Заглянув в глаза Адаму, я снова смотрю на холст.

– Она не просто мне понравилась. Эта картина… Мне хватило одного взгляда, чтобы полюбить ее.

Адам тоже смотрит на нее и довольно улыбается. Однако в один момент мужчина морщит лоб и, слегка наклонив голову набок, тихо спрашивает:

– Кто на этой картине, Клио? Кто эти девушки?

Я утираю слезы и улыбаюсь. За моей спиной словно раскрылись крылья. И я наконец‐то знаю, как ими пользоваться.

– Моя семья.

Глава 20

Стою около окна, покачивая в руках бокал с вином. Терпсихора специально поднялась к Дионису на Олимп и взяла у него пару бутылочек нового сорта, но сейчас я не чувствую ни вкуса, ни аромата. Мысли заняты предстоящим разговором с сестрами, и даже алкоголь, предназначенный специально для богов и обладающий куда большей крепостью, чем тот, что производят в мире смертных, не в силах меня расслабить.

Через пару секунд раздаются шаги, и в зал заходит Терпсихора. Прищурив глаза, она критически оглядывает минималистичное убранство, а потом открывает рот, собираясь что‐то сказать, но не успевает. Услышав звонок в дверь, мы одновременно вздрагиваем и с неловкой улыбкой смотрим друг на друга.

На душе скребут кошки от вида седой пряди, кажущейся еще белее на фоне угольных кудрей Терпсихоры. Она появилась у сестры в чертоге мойр. Божественная регенерация, помогающая нам оставаться здоровыми, не сумела справиться с белесой прядкой. Прочитав что‐то в моем взгляде, Терпсихора с грацией балерины расправляет плечи и вскидывает подбородок, как бы заявляя, что ей нечего стесняться.

Она разворачивается на каблуках и выходит, чтобы на правах хозяйки встретить гостей. Я же снова остаюсь одна. Солнце прячется за облаком, походящим на тонкую полупрозрачную ткань. Подсвеченное изнутри золотым сиянием, оно напоминает случайный мазок белой краски на темной картине.

Слышу звонкие голоса сестер, и от волнения у меня потеют ладони. Шаги все ближе. Сердце гулко стучит в груди, я чувствую его биение во всем теле, даже в кончиках пальцев. Прикрываю глаза, прислоняясь бедром к подоконнику. Нет, от этого только хуже. Когда взгляду не за что зацепиться, меня начинают одолевать мысли.

Что, если у меня ничего не получится? Я никогда не отличалась красноречием, это был талант Каллиопы. Какова вероятность, что сейчас я неожиданно раскрою в себе способность к ораторству? Крайне мала.

Резко открываю глаза и прочищаю горло. Я успеваю натянуть на лицо улыбку, пока сестры входят в зал. Переглядываюсь с Талией, на бледной коже которой играет нездоровый румянец. Ее взгляд бегает, а пальцы то и дело обхватывают брошь в виде комедийной маски. Терпсихора же спокойна, как удав. С благосклонной, величественной улыбкой она взирает на сестер, которые подошли к накрытому столу. Стоит ей встретиться со мной взглядом, Терра ободряюще кивает.

Я снова прочищаю горло, которое, как назло, начало першить. Медленно подхожу к накрытому белой простыней полотну Адама и поворачиваюсь лицом к музам.

– Сестры…

Мой голос похож на писк котенка. Никто не оборачивается, не замолкает. Я стою рядом с картиной, и ни одна из муз не обращает на меня внимания. Как будто меня не существует. Обнимаю себя и сжимаю пальцами предплечья, оставляя на коже белые следы. Стук сердца в ушах перекрывает другие звуки, а ноги, готовые унести меня как можно дальше отсюда, подрагивают.

Тонкий запах краски, исходящий от картины и неотделимый от Адама, успокаивает меня. Губ касается легкая улыбка, когда в памяти всплывает наш с ним разговор. Я не буду бревном. Но и лодкой тоже не стану. Без человека, сидящего в ней и управляющего веслами, она ничем не отличается от бревна. Нет. Я не буду ни тем, ни другим. Я – это я. Порой плывущая по течению, а порой борющаяся с потоком. Но всегда делающая это по собственной воле.

Выпрямившись, я сцепляю перед собой пальцы. Это обычный разговор. Взгляд перепрыгивает с одной сестры на другую, и я чувствую, как паника отступает. Они – моя семья.

– Сестры, – окрепшим голосом зову я, и, замолкая, музы удивленно поворачивают ко мне головы. Тишина, повисшая в комнате, настолько густая, что забивает ноздри и рот, мешая дышать. – Я хочу попросить у вас прощения. За то, что отталкивала, винила и считала соперницами. Я говорила вам то, о чем сейчас жалею. Я во всем была не права, и моя ошибка вредила не только мне, но и вам. Простите меня.

Сжимаю челюсти, переводя дыхание. Пальцы непроизвольно тянутся к тому месту, где