по Эгейскому морю. До отправки у нас будет еще много времени вместе. Мы вернемся из Микен и будем считать дни до начала похода, страстно желая создать себе имя во время второго взятия Трои – хотя, конечно, мне придется оставить своего старенького отца в одиночестве и тоске.

– Полегче, – прикрикнул Патрокл на Балия и Ксанфа, моих троянских коней, впустую перебиравших ногами на каменистой осыпи. На их крупах пенился пот. Возможно, животные уловили смысл разносимой ветром песни, вспомнили свою далекую родину и тренировавших их сыновей Приама.

Царевичи за крепкие стены Илиона загнаны,

Жертвы разрушения, ахейцами сеянного.

Древний Илион. Троя. Мой отец мальчишкой принимал участие в разграблении города. Многие из прибывших в Микены владык могли с гордостью сказать то же самое о своих отцах. Неприятности начались, когда царь Лаомедонт из Трои, отец Приама, пообещал жеребца и кобылу любому, кто вызволит его похищенную пиратами дочь. Гераклу из Фив это удалось, но Лаомедонт отказался вознаградить его. Геракл покинул Трою в ярости и позоре. Он вернулся туда уже во главе ахейской коалиции, поднял жадного царя и троянских царевичей на копье, а царевну Гесиону отдал своему товарищу и моему дяде Теламону из Саламиса в качестве рабыни для постельных утех. Спасся только спрятавшийся царевич Приам.

– Назовите имя и по какому делу! – крикнул часовой с бастиона у огромного главного входа в цитадель. Над перемычкой ворот располагалось самое большое рельефное изображение из тех, что мне доводилось видеть во всей Ахее. Это были две львицы, поставившие передние лапы на установленные вплотную друг к другу алтари. Между алтарями была изображена колонна, символизирующая царский дом под защитой львиц. Удовлетворившись нашими ответами, стражник махнул, чтобы мы проезжали.

Отцовский дворец показался мне детским домиком в сравнении с дворцом Агамемнона, который вблизи выглядел еще величественнее, чем во время нашего подъема. Патрокл присвистнул от восхищения. Глядя на меня, он покачал головой, демонстрируя потрясение, и мы радостно засмеялись.

В верхней точке пандуса, поднимавшегося через террасы цитадели, другой часовой направил нас к ограждению, возле которого мальчик принял у нас лошадей и колесницу.

Мы продолжили подъем, теперь уже по грандиозной лестнице, ведущей в широкий двор, пол и стены которого даже при свете факелов поражали разноцветьем. В дальнем конце двора располагалось охраняемое крыльцо с двумя кроваво-красными колоннами. Прежде чем мы смогли войти, к нам подошел слуга и протянул руку за моим ясеневым копьем, подарком отца на мое совершеннолетие.

– В царский зал нельзя с оружием. Получите обратно, когда выйдете.

Я нехотя отдал ему копье, и мы с Патроклом вошли; возле приоткрытого алого занавеса стоял объявляющий.

– Имена, – запросил он.

Мы сообщили ему, и он отдернул занавес.

– Царевич Ахиллес из Фтии, сын Пелея, – объявил он. – Патрокл из Опуса, сын Менетия.

– Идем? – шепнул мне Патрокл, коснувшись губами моего уха и сжав мне руку.

– Ну, раз уж мы здесь…

Бок о бок мы вошли, сменив вечернюю прохладу на жаркий, провонявший потом зал и принялись протискиваться через толпу воинов к нашему кузену Аяксу. Его рыжеватая голова возвышалась над всеми, словно маяк на вершине холма. Нам улыбались знакомые лица, раскрасневшиеся и влажные. Сквозь гущу тел к нам тянулись руки, чтобы пожать наши в знак приветствия.

– Наконец-то! – прогремел чей-то голос. Окутанный дымом и освещенный огнем громадного центрального очага сердито взирал на нас со своего отделанного слоновой костью трона, будто громовержец Зевс, принимающий нас хозяин, великий Агамемнон. – Еще раз приветствую, друзья, тех, кто наслаждался моим гостеприимством на протяжении последних нескольких недель. И приветствую тех, кто, вероятно, встретил больше препятствий на своем пути в Микены. Все же они почтили нас своим присутствием в последний день сборов прежде, чем солнечная колесница погрузилась за море.

Мои руки замерли, обнимая широкие плечи Аякса.

Наш кузен Тевкр, как всегда стоявший рядом с Аяксом, подмигнул:

– А он поэт, не правда ли?

Агамемнон грохнул скипетром по расписному полу, призывая к тишине.

– Вы много это обсуждали между собой, но настало время мне объяснить, зачем именно я вас собрал.

По залу пролетел ропот, не выражающий особой озадаченности.

– Из-за жены Менелая, – сказал Аякс, стараясь сделать это шепотом. – Она…

– Несомненно, – проревел Агамемнон, – все вы наслышаны о беде моего брата. И думаете, какое вам до этого дело. А дело есть, друзья мои. Это касается каждого.

– Но это ведь троянец ее увез! – фыркнул Аякс.

Агамемнон закатил глаза.

– Когда Парис из Трои отнял жену у моего брата, ее законного мужа, это стало не просто преступлением против дома Атрея. Негодяй нарушил священный закон всех ахейцев, закон ксении. Он смеется в лицо Зевсу Ксениосу, который охраняет узы доверия между гостями и хозяевами. Царь Приам послал Париса посмеяться над нами и над алтарями наших богов.

При этих словах брови у многих подпрыгнули. Рыжеволосый человек, который сидел развалившись на стуле справа от трона, – определенно тот самый обманутый муж – поднял голову, щеки его пылали.

– Сохраните ли вы благосклонность Зевса, – вопрошал Агамемнон, – или позволите чужеземцам его оскорбить?

– Напасть на Трою! – с ожидаемым пылом взвыл Идоменей, племянник недавно убитого царя Крита. Невезучий дядя Идоменея приходился Агамемнону дедом – тем самым, на чьи похороны уехал Менелай, оставив Елену на попечение Париса. Судя по слухам, Идоменей искал поддержки Агамемнона в своих притязаниях на опустевший трон.

– Бесстрашные среди вас согласятся с Идоменеем. Мы, ахейцы, можем иногда ссориться между собой… – Агамемнон указал скипетром на разные группы, сердито взирающие друг на друга через душный зал. – Но наши отцы смогли отставить в сторону разногласия, когда разграбили Трою под предводительством Геракла. Сможем и мы. Неужто мы так сильно от них отличаемся? Разве мы сражаемся не так, как они, разве не чтим тех же богов, не соблюдаем те же обычаи? Подумайте о том, чего мы можем добиться сообща. Подумайте, вы, те, кто младше: ты, Ахиллес из Фтии, ты, Аякс из Саламиса. И даже ты, Тевкр, – иногда лучникам удается добыть себе славу.

Тевкр криво усмехнулся мне.

– Вы вступите в альянс с самым могущественным домом в Ахее, – продолжил Агамемнон, – который объединяет эти земли против надвигающейся беды.

– Надвигающейся беды?.. – Вопрос прозвучал со стороны фиванских царевичей, чей город всегда знал одни несчастья с тех самых пор, как на камень в его основании пролилась очищающая кровь жертвенного ягненка.

– Конечно, – подтвердил Агамемнон. – Другие чужеземцы прослышат о том, как Парис отплатил за ахейское гостеприимство. Прямо сейчас он рассказывает своим соседям о ваших женах и дочерях, тех, что поразили его воображение, когда он гостил в ваших дворцах.