ни одного человека, который смотрел бы телевизор или играл. Она одна, слышно только отдаленный смех и музыку наверху.

– Ты тут прячешься? – дразню я.

– Да.

Зачем она готовит? На террасе полно еды, и она работала весь день.

Но в голову закрадывается мысль... Она знает, что я люблю ее пиццу. Может, она готовит ее для меня?

Она берет пиццу, поворачивается и ставит ее в духовку. Ее спина, обнаженная, если не считать завязок от купальника и фартука, длинная и стройная, и выглядит такой нежной.

И упругой, и гладкой…

Мое тело откликается, жар поднимается по шее.

На ней красные шорты поверх трусиков от купальника.

Вынув готовую пиццу, она нарезает ее на восемь кусков. Все, кроме грибов. Моя любимая.

Она кладет кусок на пластиковую тарелку и протягивает мне. Живот сразу урчит. Я сегодня почти не ел.

Я беру обжигающе горячий кусок и быстро откусываю. Втягивая воздух, я перемещаю его во рту, чтобы не обжечься, но сыр не отрывается. Он тянется на восемь дюймов от моего рта, а я смеюсь и отщипываю его пальцами.

Я жую, и приправы ощущаются как гребаный праздник на моем языке.

– Черт, – стону я.

Она опирается локтями о стойку, отщипывает кусочек пепперони от одного из остальных семи кусков и отправляет в рот.

– Сыр или соус? – допытывается она.

– Оба.

Она ухмыляется.

– Я начала добавлять щепотку красного перца в соус.

Я откусываю еще, несмотря на то что язык обожжен.

– Не готовь это для тех придурков, ладно? – предупреждаю я. – Не хочу проснуться в Дубае от объявления о твоей свадьбе.

Это покорило бы любого мужчину.

Но она не улыбается шутке, просто мягко смотрит мне в глаза так, что сердце на мгновение замирает.

Я откусываю еще кусок, затем запихиваю в рот еще один.

– Что–то не так? – спрашиваю я.

Она качает головой, жуя.

– Нет.

– Что–то хорошее? – спрашиваю я вместо этого.

– Может быть. – Она поднимается. – Но ты, кажется, в последнее время на стороне моих братьев, так что не знаю, могу ли я тебе доверять.

Она может доверять мне в том, что я желаю ей лучшего.

– Ты не думаешь, что они все равно узнают? – спрашиваю я, теперь заинтригованный.

– Конечно, – шепчет она. – Они узнают после того, как не смогут меня остановить.

Я расправляю плечи. Значит, это она покупает мой дом? В этом секрет? Мне стоит сказать ей не делать этого, просто потому что это трата, которая ей не нужна в ее возрасте, но я молчу. Не сегодня. Она, скорее всего, передумает.

Я смотрю, как она подносит пиво ко рту, и на мгновение замираю, завороженный тем, как ее губы касаются бутылки.

Она пьет. Алкоголь.

Потому что, конечно же, почему бы нет. Ей двадцать один. Она взрослая женщина.

– Рад уехать домой? – вдруг спрашивает она меня.

Я облизываю губы, отвечая отрывистым голосом.

– Ага.

– Собрался?

Я прочищаю горло.

– Выезжаю в аэропорт около половины девятого.

Смотрю на часы. Мои сумки в машине.

Сердце колотится, в животе оседает кирпич.

Она смотрит на меня, и я заставляю себя выдержать ее взгляд.

– У… у тебя там кто–то есть? – тихо заговаривает она. – Кто–то, кто делает тебя счастливым?

Не знаю, кажется ли мне, но она выглядит так, будто затаила дыхание.

– Иногда. – Боль в груди растет. – Тебе не нужно обо мне волноваться.

Снова смотрю на часы, секунды едва проходят. Следующие два часа будут тяжелыми, но рядом с ней они будут еще тяжелее. Мне нужно идти. Поговорить с кем–нибудь еще.

– Пахнет охеренно, – выпаливает глубокий голос, спускаясь с холма от передней части дома.

Я поворачиваю голову и вижу Фэрроу Келли в джинсах без рубашки, с мотоциклетным шлемом в руке.

Не теряя ни секунды, он вторгается в пространство Куинн за стойкой, обхватывает ее за талию и вгрызается в кусок пиццы, которую она держит в руке.

– Фэрроу Келли, – укоряет она его так, будто они, мать его, росли вместе.

– Прекрати, – бормочет он с набитым ртом. – Ты знаешь, как на меня действует «тон училки».

Я щурю глаза, сверля его взглядом, и мне плевать, как это выглядит. Какого черта происходит?

Отпуская ее, он подбирает остатки пиццы – моей пиццы – и складывает всю эту чертовщину пополам, поедая как тако.

Она бросает на него взгляд, но он просто пожимает плечами.

– Ты мне должна, – заявляет он, искоса бросая на меня взгляд. – У меня сегодня куча дел была, а чем я в итоге занимался? Смотрел дома с…

– Забирай пиццу, – рявкает она.

Смотрел дома…

С Куинн? Она ездила с ним в мой дом?

Или… дом моих родителей. Какая разница. Зачем ей брать его?

По спине бегут мурашки, сердце бешено колотится в груди.

– Увидимся, – воркует он, наклоняясь к ней. – Мы так повеселимся.

Простите?

Он уходит, направляясь к лужайке и батутным городкам, уплетая мою пиццу.

Куинн поднимает на меня глаза, и я открываю рот, чтобы сказать еще какую–нибудь чушь, которую не должен. Нет причин, по которым ей нужно привлекать чью–то мужскую помощь, кроме моей или ее семьи. Почему она доверилась именно Фэрроу Келли?

Но нас прерывают.

– Куинн, пошли! – зовет Дилан.

Куинн на мгновение замирает, наши взгляды встречаются, и я понимаю, что настал мой шанс, но я им не пользуюсь. Она снимает фартук и огибает стойку.

– Увидимся до твоего отъезда, – говорит она мне.

Кажется, я вижу, как дрожит ее подбородок, но из–за огня в груди и тумана в голове, пока я пытаюсь понять, что же все–таки произошло, я ничего не соображаю.

Я словно парализован, пока смотрю, как она уходит с Дилан и какой–то брюнеткой, направляясь к батутным городкам, где только что скрылся Фэрроу Келли.

Ной Ван дер Берг бежит за девушками, их маленькая группа удаляется, будто меня уже нет. Она просто ушла, как будто в детстве не искала меня повсюду.

Она никогда не уходила от меня.

Все мышцы напряжены, челюсть болит от того, что я ее сжимаю.

Я не прав. Я знаю, что не прав. Она счастлива. Рядом с ней люди ее возраста. Это хорошо. Это здорово. Все так, как должно быть.

Я кладу руку на грудь, растирая больное сердце.