Солдаты зашептались, опустили головы, осеняли себя крестным знамением.

Собеский отвернулся и пошел вперед, протискиваясь сквозь толпу. Он искал глазами своего челядинца.

— Коня! — крикнул он. — Коня!

Пахолек прибежал со всех ног, ведя скакуна. Полковник схватил за узду Златогривого и вскочил на седло. Он погнал галопом к месту казни, осадил скакуна перед колом, на котором извивался и стонал Тарас. Губы умирающего слегка шевельнулись.

— Король… мой пан золотой… — шептал он. — Подними корону золотую, пока ее не разорвали на куски… Я вам все… прощаю. Я вас отпускаю. И вам грехи отпущены будут, если только мир Божий заключите с казаками. Так мне Богородица велела, так записано… Спаси, Христе… Я больше не могу… Не…

— Спи, Тарас, — прошептал Собеский. — Спи, ангел, — добавил он, сжимая рукоять пистолета.

А затем выстрелом в висок прервал мучения казака.

Глава V  Батогское соглашение

Здравствуй, Корона, или Речь Посполитая трех народов * Дума Богуна * Черный кошель батьки Хмеля * Дневник военной сделки между войском польским и запорожским * Терзания Дантеза * Прочь гетмана, или О генеральном круге коронного солдата * Обухом по голове, или Кто такой Пан Смерть * Батогская уния, или Исцеление полковника * Задница, дырка и грабли, то есть несколько слов о казацкой геральдике

Тараща была сожжена. Сегодня уже никто не помнил, кто был виновником этого разрушения. Разорил ли ее польский загон, или подожгли татары? Убили ли хлопов за то, что они присоединились к Хмельницкому, или за то, что не хотели присоединяться к бунту? Давние дела.

Собеский, Пшиемский и Чаплинский ехали к разрушенной церкви. Ее ворота были выломаны, распахнуты настежь, в крыше зияли дыры, кресты на трех куполах покосились, а окна световых барабанов зияли, словно дыры от выколотых глаз.

Полковники соскочили с коней, отдали поводья челядинцам и переступили порог. Внутренность храма тонула в полумраке. Неф освещали полосы света, падающие сквозь выбитые окна. Свет падал прямо на Мандилион, придавая сияние скорбному лику Христа, испещренному черными потеками крови.

Богун с казаками ждал их в царских вратах.

— Вы послы от гетмана?

— От военного союза.

Казак вздрогнул. Он откинул со лба прядь седеющих волос. У него было усталое, изборожденное морщинами лицо, левая рука безвольно висела. Видно, полковник еще не оправился после того, как на болотах Плашевой его растоптала толпа бегущей черни.

— Значит, правду говорил Выговский, что в вашем войске бунт?

— Если мы придем к соглашению, то снимем Калиновского с гетманства. Мы пришли сюда от имени товарищества хоругвенного, чтобы говорить о мире.

— О мире?! — фыркнул Богун. — Ваша милость издеваетесь над нами. Никогда я не думал о соглашении с ляхами. Ибо за что? За сожженные города, за молодцев, вырезанных на Солонице? За обиды, войску запорожскому причиненные? За добрых казаков, в хлопов обращенных, за вдов, с хуторов изгнанных, за грабежи и жестокости Вишневецких и детеныша Конецпольского? За тиранию полковников и комиссаров реестровых? Или за то, что жиды церкви закрывали, детей крестить не давали, если казак золотом не откупится? За это мира быть не может!

 — К делу, сударь полковник Кальницкий, — сказал Собеский. — А то я сейчас припомню вашей милости разграбленные костелы, сожженные усадьбы, обесчещенных женщин, жестокости и предательства. А также бунты и бесчинства, против Речи Посполитой совершенные. И вместо того, чтобы договариваться, мы за сабли возьмемся.

— Правда, — сказал через мгновение Богун уже спокойнее. — Случилось то, что заставляет нас радеть о мире. Посему, зная, что творится в вашем лагере, мы предпочитаем говорить с вами, а не с гетманом. Вы — солдаты, вы поймете…

— Так что же случилось?

 — Хмельницкий хочет отдать Украину московскому царю.

Собеский и Пшиемский переглянулись.

— Не может быть! — взорвался генерал. — Как это? Почему? Иисусе Христе!

— Вот и приехали, ляхи, — буркнул Богун. — И что теперь, ясновельможные паны? Заберет царь Литву и Украину. Займет земли аж до Люблина, до Бреста. Дойдет и до самой Варшавы. А с севера придут шведы и немцы — те возьмут Королевскую Пруссию и Великую Польшу. И тогда вам конец.

— Брешешь, пан-брат, — заявил Собеский. — Зачем московскому тирану поддерживать казацких бунтовщиков?! Зачем защищать ваши привилегии, если он сам людей вешает, казнит, жжет и никакой вольности в Москве не потерпит?!

— Украина для московского медведя — весьма лакомая молодица, — возразил Богун. — Есть у нее, правда, один изъян: полно на ней казаков. Но и на это найдется управа — достаточно украсить ими деревья на Киевщине, и она навеки успокоится. Мы хотим мира с вами для того, чтобы остановить Хмельницкого. У нас уже были соглашения с сеймом, с королем. Одни были нарушены, другие — как Белоцерковское — не утверждены, растоптаны кровью и мечом на Заднепровье. Теперь мы хотим говорить с коронным войском. Не с панами, не с гетманами, а с солдатами, такими же, как мы. Вы нам соглашение утвердите и заставите Речь Посполитую его соблюдать. Ибо если она этого не сделает, то падет, разорванная на куски. Не хватит у нее сил защититься от врагов.

— А посему, — сказал Собеский, — условия, которые мы можем вам представить, это…

— Это мы условия представим, согласно тому, что Выговский придумал. Можете их принять или отвергнуть. А как отвергнете, то горе и вам, и нам… — тихо добавил Богун.

— Каковы же ваши условия?

Богун болезненно усмехнулся. Судорогой свело его изрытое шрамами лицо. Солнце переместилось по небу, и снопы света падали теперь не только на лик Христа, но и освещали весь иконостас, придавая сияние изрубленным, покрытым побуревшей кровью и пылью иконам святых.

— Давным-давно прадеды ваши приняли в свои роды литвинов диких, едва из язычества вышедших. Коли они не боялись допустить к себе язычников, то почему бы им не сделать того же с казаками, от веков в христианстве пребывающими?

— Вы хотите наших… гербов? Шляхетских привилегий для войска запорожского?

— И того, — Богун откашлялся, — чтобы три воеводства окраинских, то есть киевское, черниговское и брацлавское, таким же образом, как Литва с Короной, соединены были…

***

Было уже темно, когда они вышли из церкви. Казацкий полковник тяжело ступал, споткнулся и упал бы, если бы его не поддержал староста.

— Мне могила, а