принялась искать алмазные пуговицы жупана. Собеский не понимал, что с ним происходит. Он не хотел этого, может, даже немного ее опасался, и в то же время чувствовал, что не устоит перед ней, что еще мгновение — и он напьется из источника наслаждений, даже если потом придется почувствовать на своих губах вкус яда.

— Пан гетман нуждается в союзниках, — прошептала она. — Он рассчитывает на тебя, пан, чтобы ты остановил голодранцев и солдатское своеволие…

Они легли на шкуры, на соболей и оленей, на серебристых сибирских лис. Он нашел губами ее грудь, стянул декольте платья вниз…

Неожиданно что-то зашелестело совсем рядом. Струны казацкой бандуры издали неприятный дребезг. Собеский вскинул голову. Рядом стоял побледневший Тарас.

— Что… Ты, собачий сын! Кто позволил тебе сюда войти?!

— Ваша милость, не делайте этого! — воскликнул казак. — Не подвергайте душу свою вечному проклятию…

— Кто это?! — крикнула Евгения, подтягивая ткань платья, чтобы скрыть округлые груди. — Это казак?! Сударь староста, вы держите здесь казака?! Как это?!

— Это мой слуга. Мой челядинец! Он сейчас же уйдет!

— Не уйду! — вспылил казак. — Я вас, пан, защищать должен!

— Что ты сказал?

Собеский с размаху ударил Тараса по лицу. Голова юноши отлетела в сторону, он пошатнулся и прижался к стене шатра, прижимая к груди бандуру.

— Как ты смеешь, собачий сын! — воскликнул староста. Он обернулся к Евгении. Ее глаза метали молнии.

— Убей его! — прошептала она.

Одним быстрым движением он схватил булаву…

…и в этот миг Тарас ударил по струнам. Собеский остановился посреди шатра, замер. Он не мог себя пересилить. Не мог убить. Он снова взглянул на Евгению; она как раз выходила. Он стоял в нерешительности, слушая мелодию, которую играл Тарас, пока наконец не отбросил булаву.

— Тарас, я…

Бандурист не отвечал.

— Прости…

Когда Собеский положил ему руку на плечо, казачок перестал играть. Он смотрел на шляхтича глазами, полными слез.

— Тарас, прости меня…

Казак молча прижал его ладонь к своим губам.

— Сегодня ко мне еще придет пан Пшиемский, который хочет сказать мне слово наедине. Я изложу ему все дело и покажу письма. Он решит, что с тобой делать.

Тарас кивнул.

***

— Он прячет казака в шатре! — прошипела Евгения.

— Ты уверена?

— Этот сукин сын испортил всю мою забаву со старостой! Он прервал нас, а у Собеского не хватило сил позвать челядь и велеть высечь его до крови!

— Прячет казака? Это странно. Неужто какой-то посланник?

— Кто его знает.

— Отлично, — буркнул Дантез. — Моя маленькая потаскуха, ты и впрямь справилась превосходно.

***

— Нам грозит конфедерация, — сказал Пшиемский. — Калиновского обуял дьявол, и он думает лишь об уничтожении Хмельницкого. А в хоругвях кипит!

Марек Собеский вертел в руках полковничью булаву, прикрыв глаза.

— Когда Радзивилл не допустил продления сейма, коронная армия осталась без заслуг и капитуляции. Паны-товарищи подождали бы кварт до следующего сейма, но не под булавой Калиновского, который не пользуется в войске уважением. Поэтому со дня на день вспыхнет бунт! А если даже бунта не будет, то нас раздавит Хмельницкий.

Собеский слушал.

— Я не возражал против похода на казаков, ибо моя обязанность — слушать приказы! Однако его милость гетман отверг мой план и план пана Одрживольского разбить лагерь под Брацлавом или Райгродом. Его милость гетман отвергнет любой план, который исходит не от него самого или от его прихлебателя, собачьего сына Дантеза. Под Батогом нет и половины коронной армии. Не пришли к нам полки Лянцкоронского и Конрадского. Нет хоругвей с Заднепровья. Нас в лагере горстка. С этими силами Калиновский хочет разбить Хмельницкого. С одной стороны — казаки и татары, с другой — гетман, который рвется в бой, хоть сил у него на это не хватит. А с третьей — наши собственные солдаты. Я хотел спросить, пан Марек, на чью сторону вы станете?

— Вы же не думаете, пан-брат, что я стану на сторону бунтовщиков?!

— Значит, вы поддерживаете Калиновского? — сказал Пшиемский.

— Я обязан послушанием гетману.

— Черные тучи нависли над Речью Посполитой, пан Марек. — Пшиемский подкрутил ус. — Я старый солдат. Я был при штурме Магдебурга. Я видел в Рейхе резню и сожженные города. Я не хочу, чтобы то же самое творилось в Короне. А между тем сейм сорван, войско бунтует, Хмельницкий снова голову поднимает… Речь Посполитая — словно лев среди волков. Пока он силен, его боятся шавки прусские, имперские, шведские и московские. Но когда он падет, тогда самый мелкий волчонок из стаи вцепится ему в глотку. А у нас вокруг одни враги! На востоке — московский тиран, что людей вешает и казнит. На юге — турок, дальше — Габсбурги. На севере — шведы и курфюрст бранденбургский, который рад бы у нас отнять Королевскую Пруссию и Великую Польшу. Если же мы не уладим казацкие дела, горе нам!

— Речь Посполитая — это свет, — угрюмо сказал Собеский. — Если она погибнет, то вместе с ней исчезнет последний огонек свободы, какой ни один народ на свете никогда не знал. Я знаю, что свобода наша касается лишь шляхты, однако в будущем она может быть распространена и на другие сословия.

— Скажи это на сеймике, и шляхта готова будет тебя изрубить, — буркнул Пшиемский. — Не за эту мысль о свете, а о распространении прав на другие сословия. Этому, верно, тебя у Ново-Дворского научили и в Краковской академии. Речь Посполитая — это народ шляхетский. Мы же, рыцарство Короны и Литвы, — ее вооруженная рука. Если не станет нашей шляхетской армии, падет отчизна. Не позволим же Калиновскому отдать на резню коронное рыцарство! Я хочу, — Пшиемский посмотрел Собескому прямо в глаза, — чтобы вы, ваша милость, примкнули к военной конфедерации. Нет иного спасения, кроме как лишить Калиновского командования.

— Не может быть! Я присягал!

— Как же тогда ты хочешь справиться с казаками? Со дня на день дойдет до битвы, в которой у нас нет шансов. Впрочем, скажу коротко: если не примкнешь ты, твои солдаты это сделают. У нас нет выбора.

— Есть, — сказал Собеский. — Есть, пан Пшиемский. Тарас, иди сюда!

Из-за занавеса вышел молодой казак и низко поклонился.

— Ясновельможные паны, — сказал он. — Вот письмо от войска