Он протянул руку с письмом в сторону Пшиемского. Генерал с колебанием принял его.

А потом сломал печать и впился взглядом в ровные строчки. И прочел…

— Не может быть! — воскликнул он. — Запорожская старшина хочет заключить с нами перемирие и отречься от Хмельницкого. Это прекрасная весть.

— Депутация в Тараще ждать будет, — сказал Тарас.

— Поедет ли туда кто-нибудь, решит гетман, — буркнул Собеский.

— Калиновский велит повесить посланника, — проворчал Пшиемский. — Ты не понимаешь, пан Марек, он не хочет мира! Я ему верил до той поры, пока он не наслал на меня этого дьявола Дантеза. Этот шельма вызвал меня на поединок, хотел убить.

— Дантез?! Невозможно!

— И все же. Видел царапину на его щеке? Это от моего клинка. Посему мы должны поговорить с казаками о мире.

— Откуда нам знать, что они действительно его хотят? А если это уловка Хмеля?

— Ваши милости, — сказал Тарас. — Я сам готов вам в ноги упасть и просить, чтобы вы о соглашении позаботились. Грядет час, который решит нашу судьбу: если мы будем пускать друг другу кровь, то придет конец и Украине, и Речи Посполитой. Огонь поглотит их и адская бездна — Москва, Швеция и Габсбурги. Заключите мир, пока не поздно. Ибо если не вы, то кто? Дети ваши станут карликами, ибо родятся в неволе, а наши — рабами царя. Так выбирайте мудро, пока за вами и крылатая гусария, и сорок орудий наготове. Пока за вами стоит великая Речь Посполитая. Ибо потом выбора не будет. Тогда соседи решат нашу судьбу.

Собеский поднял взгляд.

— Как я могу поверить в добрые намерения Выговского после стольких убийств на Украине, стольких бунтов и коварства казаков? Прости, Тарас, не могу!

Казак ничего не ответил. Он просто ударил по струнам, заиграл и запел:

В воскресенье святое, ранным-ранехонько[46]

Прилетели соколы со стороны далекой, чужой

И сели-припали средь леса на дивном дереве, на орехе

И свили себе гнездо багряное,

Снесли яйцо жемчужное

И птенчика себе высидели…

Собеский почувствовал, что что-то в нем надломилось, рухнуло. Булава выпала из его руки. Пшиемский убрал ладонь с рапиры. Дума Тараса была как бальзам на кровавые раны.

— Века назад, — произнес бандурист, — прадеды ваши совершили то, что изумило мир. Под угрозой со стороны крестоносцев они приняли на свою грудь литвинов. В Городле и Крево отдали свои гербы из чистого золота, кровью сарматских предков омытые, народу, что едва из язычества восстал. Дали ему свободу, какой он еще не знал. А в награду за столь великодушный жест, стерев в порошок псов-сынов тевтонских, Бог даровал им великую Речь Посполитую. И все потому, что они совершили то, на что не пошла бы ни одна нация в мире. Будьте же достойны своих прадедов или сгиньте! Выбирайте, ясноосвещенные паны.

— Ты говоришь так, словно читал и Длугоша, и Старовольского, и Бельского, — буркнул Собеский. — Но решать все будет Калиновский, а не я.

Свет факела бросил на стены шатра вереницу размытых теней. В проем ворвались рейтары в кожаных колетах, вамсах и черных плащах. Десять клинков, пять стволов устремились на Собеского и Пшиемского. Стало тихо, когда в шатер вошел Дантез, а за ним, в сопровождении двух гайдуков, — гетман Мартин Калиновский.

— Что это значит?! — взорвался Пшиемский.

Француз дал знак. Рейтары опустили оружие. Тарас съежился при виде Калиновского, но гетман смотрел на Собеского, и взгляд его был более чем зловещим.

— Ваша милость вопреки закону держит здесь у себя казака!

— Этот казак привез письмо от запорожской старшины, которая хочет отречься от Хмельницкого и заключить с нами соглашение.

— Где письмо?!

Собеский подал гетману письмо. Калиновский поднес его к своим близоруким глазам…

— Итак, пишет мне Выговский, — сказал он через мгновение, — что казацкая старшина приглашает нас на тайную раду. Зачем приглашают, если казаки не привыкли держать слово?! Сколько заплатил тебе Хмельницкий, чтобы ты заманил офицеров коронного войска в засаду?!

— Он не лжет, — сказал Пшиемский. — Даю голову, что письмо говорит правду!

Тарас ударил по струнам. Он хотел заиграть, запеть, но не успел. Дантез ударил его булавой в грудь, казак застонал, пошатнулся, и тогда оберстлейтенант вырвал у него бандуру и швырнул на землю. Еще мгновение — и он со всей силы наступил на нее. Дека треснула, струны издали один протяжный стон.

— Спаси, Христе! — взвизгнул Тарас. — Что ж вы наделали?! За что? Как же так?

Калиновский одним движением разорвал письмо пополам, потом еще раз и еще. Поднес обрывки бумаги к пламени факела.

— Взять казака под арест! — приказал он.

***

— Я умоляю, пан. Не велите его казнить!

Калиновский поднял кубок, и слуга подлил ему вина. Оно полилось алой струей, точь-в-точь как кровь. Казацкая кровь.

— Славное венгерское армяне в Каменце продают, — буркнул гетман, отведав напитка. — О чем это вы, ваша милость, говорили? О каком-то казаке? Плевать мне на резунов, пан-брат. Не успеет петух пропеть, как все они от наших сабель лягут.

— Я говорил о Тарасе. О Вересае, который привез нам добрую весть. Первую добрую весть на этой войне.

— Это уловка. Хмельницкий хочет заманить нескольких офицеров в уединенное место, а потом свернуть им шеи. Ваша милость должны быть мне благодарны, что сохраните свою глотку.

Из-за полога шатра доносился глухой стук топоров и шум лагеря. Весть о том, что Калиновский приговорил к жестокой смерти бандуриста, привезшего письмо от казаков, облетела все войско уже несколько часов назад. Теперь все вместе — челядь, гайдуки и товарищи из высших хоругвей — тянулись на майдан, чтобы поглазеть на казнь.

— Ваша милость, — сказал срывающимся голосом Собеский, — за этого казака я, внук Жолкевского, сенаторский сын, готов вашей милости в ноги упасть… и молить…

— Хоть бы Матерь Божья с небес сошла и просила, я не уступлю, — ответил гетман. — Хоть бы Иисус Христос с креста сошел и мне в ноги упал, все равно велю его на кол сажать! А если хочешь молить меня о его жизни, сударь полковник, так лучше иди к казаку; скажи ему, что на кол его будут насаживать медленно!

Собеский бросил свою полковничью булаву к ногам гетмана. Калиновский захрипел, словно его хватил удар, вскочил с кресла, но его затрясло