работают, — сказала женщина. — Их тоже оформляют.

— Всё тебе не так.

Она протянула мне кусок вчерашнего хлеба.

— На. Масло там, в банке. Только не всё.

— Спасибо.

— Вернёшь потом.

— Хлеб?

— Масло.

Петрович засмеялся.

— Здесь всё под запись, Андрюха. Не то что у тебя.

Я намазал хлеб тонким слоем масла. Есть пришлось стоя: единственный свободный табурет занимала кастрюля. Петрович пил чай из кружки и время от времени косился на мой пиджак.

— Галстука нет? — спросил он.

— Нет.

— И хорошо. В галстуке подумают, что начальник. Начальников там не любят.

Женщина фыркнула.

— Тебя-то откуда знать?

— Был.

— За что?

— Ошибка молодости.

— За самогон его забирали, — сказала она мне. — В ларьке уснул.

— Не в ларьке, а возле.

Я доел хлеб, сполоснул кружку и вернулся в комнату.

Серый пиджак оказался чуть тесен в плечах. Белая рубашка была чистой, но на манжете темнело маленькое пятно. Я застегнул рукав так, чтобы оно ушло внутрь. Ботинки «Скороход», казалось, стали ещё жёстче.

Паспорт — во внутренний карман. Повестка — во внешний. Семь рублей сорок три копейки — в правый. «Винстон» оставил в комнате: слишком заметная вещь для человека без работы.

Районное отделение милиции расположилось за сквером, в двухэтажном здании с облупленными колоннами. На ступенях курил мужчина в кепке. Увидев форму за стеклом, он бросил папиросу и растёр её подошвой.

В дежурной части пахло табаком и мастикой для пола. Вдоль стены стояли восемь деревянных стульев. На одном сидела женщина с сеткой, полной пустых банок. Рядом — парень с разбитой губой. Он прижимал ко рту носовой платок и смотрел на дверь кабинета.

Я подал повестку дежурному.

Тот посмотрел на часы.

— Рано.

Было без десяти десять.

— На десять вызвали.

— Вот в десять и вызовут. Садитесь.

Я сел между женщиной и парнем. Передняя ножка стула оказалась короче остальных; при каждом движении он тихо стукался об пол. Через стекло дежурный перекладывал бумаги. По коридору дважды прошёл Старков, но на меня не посмотрел.

Женщина с банками вздохнула.

— Сын третий час там.

— За что? — спросил парень с разбитой губой.

— А тебе всё скажи.

— Я просто так.

Парень хотел ответить, но из кабинета вышел высокий мужчина и направился к выходу. За ним появился сержант и кивнул женщине.

— Кочергина.

Она поднялась, банки звякнули. Перед дверью обернулась ко мне, словно я мог сохранить её место.

Я просидел ещё сорок минут. За это время дежурный трижды сказал кому-то не курить, парень с разбитой губой ушёл в уборную и не вернулся, а часы над стеклом отстали на четыре минуты.

Короткая ножка стула продолжала стучать о пол. Я прижал её носком ботинка. Женщина с банками всё не выходила.

В прежней жизни сорок минут редко оставались пустыми. Здесь я успел только трижды перечитать повестку и запомнить трещины над дверью.

— Громов Андрей Викторович.

Я убрал ногу. Стул сразу качнулся и ударил ножкой о пол.

В дверях стоял лейтенант лет двадцати шести. Форма новая, воротник жёсткий, светлые волосы расчёсаны на пробор. В одной руке он держал мою повестку, другой придерживал дверь приоткрытой.

— Паспорт.

Я подал ему бордовую книжечку.

Он раскрыл её на фотографии, посмотрел на меня и только потом отступил в кабинет.

— Заходите. Дверь прикройте.

Кабинет был маленький: два стола, железный шкаф, телефон и портрет Дзержинского. На подоконнике остывал чай в подстаканнике. Ложка лежала рядом на сложенной вчетверо газете.

У второго стола никого не было, но в пепельнице торчали три смятых окурка.

Молодой человек положил паспорт рядом с тонкой папкой.

— Сорокин Михаил Ульянович. Садитесь.

Стул стоял напротив окна. Я сел. Свет пришёлся прямо в глаза; Сорокин остался в тени шкафа.

Он открыл папку и провёл пальцем по первой странице.

— Громов Андрей Викторович, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения. Общежитие. С марта нигде не работаете.

— Да.

— До марта — ремонтное управление, подсобный рабочий. Уволились по собственному желанию.

— С мастером не сошлись характером.

Сорокин перевернул страницу.

— Полгода чем жили?

— Разгружал у вокзала, иногда на складах. Долги возвращали. Свои вещи продавал.

— Кто нанимал?

— По-разному. Фамилии не записывал.

Сорокин сделал короткую пометку.

— Удобно.

— Вам нужна от меня справка о работе. В пятницу она будет.

Сорокин ничего не ответил. Я не стал ждать и продолжил:

— Вам — закрытая папка без протокола и лишней переписки. Мне — трудовая. Оба не тратим время.

Сорокин поднял глаза.

— Пока её нет. И что мне удобнее, я решу сам.

Телефон на втором столе зазвонил резко, двумя короткими трелями. Лейтенант снял трубку.

— Сорокин. Нет, дело ещё у меня… Старков пусть подождёт.

Он положил трубку и написал дату крупнее остальных пометок и один раз подчеркнул.

— Три дня, Громов.

По календарю получалось меньше. Среда уже началась. Оставались сегодня, четверг и утро пятницы.

Я встал.

— Всё?

— До пятницы.

Я дошёл до двери.

— Громов.

Сорокин уже закрыл папку, но ладонь оставил на ней.

— Раньше привлекались?

— Нет.

— В вытрезвитель попадали?

Этого я тоже не знал.

— Не помню.

Угол его рта дёрнулся. Не улыбка — отметка.

— Это обычно помнят.

— Значит, не попадал.

Он кивнул на дверь.

— Идите. В пятницу не опаздывайте.

На улице было тепло. После кабинета свет резал глаза сильнее, чем тамошнее окно.

Я машинально сунул руку во внутренний карман. Смартфона не было. Пальцы наткнулись на паспорт.

Позвонить было некому. Проверить Белова — негде. Узнать, кто такой Коля, можно было только у самого Коли.

У стены отделения курил тот же мужчина в кепке. Я два раза чиркнул спичкой и оба раза сломал серную головку. Он молча протянул свой коробок.

— На, прикуривай.

— Спасибо.

Он прикрыл огонь ладонью. Я затянулся слишком сильно и закашлялся.

— Не куришь, что ли? — спросил мужчина.

— Видимо, давно не курил.

Он пожал плечами, забрал коробок и снова повернулся к стене.

Пока шёл к вокзалу, я повторял единственное, что знал: Коля бывает где-то возле вокзала. Ни фамилии, ни места, где его искать, в книжке не было.

На привокзальной площади люди сидели на чемоданах, перебегали от касс к платформам, спорили с носильщиками. У входа два таксиста делили пассажира с большой картонной коробкой.