зловещей, совершенно непроницаемой. Только дергающийся синий свет мигалки нарушал идиллию.

Пока Пуласки с тяжелым служебным чемоданом в руке спускался между деревьями по откосу к мосту, он, как ни странно, снова думал о Ясмин: о ее рваных джинсах, рубашке с короткими рукавами, кондиционере в самолете и паршивейшей погоде в Эдинбурге.

У моста какой-то полицейский перегнулся через бетонный парапет.

— Вы из криминальной полиции? — крикнул он.

— Нет, из управления здравоохранения, — выдохнул Пуласки.

Пожалуй, в это поверили бы даже охотнее, чем в его настоящую должность. Мужчина, который из-за приступов астмы стоял одной ногой на досрочной пенсии, обычно уже не вел стандартные расследования в дежурной криминальной службе.

Много лет назад он был крупной фигурой в земельном управлении уголовной полиции, но после смерти жены перевелся в дежурку. Меньше командировок… меньше опасности. Зато улица всё равно осталась при нем.

А это было как раз его: кабинетная работа среди офисных работников за мониторами означала бы смерть — его или их.

Полицейский недоуменно уставился на него.

— Вальтер Пуласки, криминальная полиция Лейпцига, — наконец сказал он и показал служебное удостоверение ровно настолько, чтобы ничего нельзя было разобрать.

Показывать удостоверение полагалось по инструкции, и он ее соблюдал. Остальное было ему глубоко до лампочки.

— Мы…

— Не интересует, — рыкнул Пуласки. — Выключите мигалку. Не обязательно всем знать, что тут внизу есть на что поглазеть. Потом перекройте спуск с улицы к мосту. Здесь любой может шляться. И береговую полосу тоже — минимум на пятьдесят метров в обе стороны. А потом…

Он осекся. Это еще что такое?

— Что эти люди делают на лодке?

Под первым сводом моста стоял белый четырехметровый спортивный катер. И это при той осадке, что была в Эльстерском бассейне. Впрочем, ему-то какое дело, если киль скребет по щебнистому дну.

На корме стояли пожилой мужчина и женщина, с любопытством перегнувшиеся через леер. Ни следа скорби на лицах. Значит, погибшую они не знали.

— Лодка их.

— И что? — крикнул Пуласки. — Берите обоих, записывайте личные данные и снимайте с лодки.

— Куда?

— Куда, по-вашему? В Burger King? Нет, в комнату для допросов на Димитрофштрассе. Пусть ждут меня там. Буду через час. А до тех пор здесь больше никто не топчется. Ясно? И вызовите похоронную службу.

На бетонном парапете появился другой полицейский и стал смотреть, как Пуласки продирается через кусты под свод моста.

— Доброе утро, Пуласки. Опять в прекрасном настроении?

— Всегда, когда вас вижу.

Пуласки поставил чемодан рядом с бетонным основанием мостовой опоры. У самых ног пенилась вода. Под мостом пахло клоакой. На арматурной сетке, торчавшей из бетона, ворковали голуби. Твари загадили всё вокруг.

Пока полицейские снимали пожилую пару с лодки и вели к патрульной машине, Пуласки фотографировал корму. В воде глубиной примерно полметра в гребном винте запутались ветки, стволики, листья и водоросли.

Из воды торчали две голые руки, лопатка и голова длинноволосой женщины, плававшей лицом вниз. Чуть сбоку он разглядел икру и белую пятку.

Дерьмо!

Конечности были вывернуты так неестественно, что Пуласки сперва решил: трупов два. Но тело было одно.

— Молодой человек, разве сюда не должен приехать кто-нибудь из криминалистов? — крикнула пожилая женщина и еще раз перегнулась через парапет, прежде чем полицейский успел подтолкнуть ее к патрульной машине. — И судебный врач?

Молодой человек! Ха!

— Да, вы правы, — крикнул Пуласки, коротко глянув вверх. — Лучше сразу уведомим федерального президента и министра внутренних дел. Вдруг национальная безопасность под угрозой.

— Правда?

— Правда-правда.

Господи, ну бывают же люди…

К тому же не «судебный врач», а судмедэксперт. Майке была одной из лучших, но увидит тело не раньше, чем на секционном столе. А прежде чем он станет сейчас вызывать врача для констатации смерти и ждать целый час, он сам вытащит погибшую.

Пуласки снял туфли и носки, закатал брюки выше колен. Потом натянул латексные перчатки и ступил в холодную воду. Его передернуло. Каменное дно оказалось скользким; на ощупь — будто ковер, сплошь покрытый голыми слизнями.

Хорошо, что Ясмин за границей. В завтрашней газете она наверняка увидела бы фотографии с места происшествия и принялась бы допытываться, вытаскивал ли он труп из реки.

Вода доходила Пуласки до колен. Он поскользнулся и удержался рукой за подвесной мотор. Чертова хрень! Край был острый. Он, правда, не порезался, зато брюки промокли до самого паха. А пледа в машине не было.

Наконец он нашел устойчивое положение: одна рука на лодке, ноги на склизких подводных камнях. Теперь можно было наклониться к телу. Пуласки снял с груди камеру и сделал несколько снимков. Потом приподнял голову погибшей за волосы.

Он видел столько утопленников, что его уже ничем было не шокировать. Эта картина даже выглядела сравнительно безобидной. Молодой женщине он дал чуть меньше двадцати. Глаза уже затянуло серой пленкой, но рыбы их еще не тронули. Вероятно, она пробыла в воде не больше суток.

Пуласки закатал рукава рубашки и ощупал тело. Гребной винт ее не убил. Кожа была цела. Скорее всего, она упала в воду, утонула, а течение прибило ее к лодке.

Но почему голая?

Возможно, это всё-таки несчастный случай, который быстро прояснится. Служебная записка, немного бумажной работы, разговор с близкими — дело закрыто.

Как следователь дежурной службы, он привык быть не более чем удобным подручным: первым приезжать на место, обеспечивать охрану, выяснять, имело ли место преступление, допрашивать свидетелей, снимать отпечатки и готовить факты так, чтобы господам из земельного управления уголовной полиции не пришлось пачкать руки.

Такова была его работа, и он сам этого хотел.

Чтобы Майке потом смогла определить время смерти, ему нужно было измерить температуру воды и тела. Но всему свое время. Для начала требовалось вытащить погибшую на берег.

— Вам помочь? — крикнул полицейский с парапета.

— Да. Сварите мне кофейник кофе и принесите с лодки полотенце.

— Но я…

— Черный, без сахара!

Пуласки освободил руки погибшей от веток. Вероятно, их принесло течением вместе с телом, и они застряли в винте. На тыльной стороне женской ладони темнел кровоподтек.

Суицид? Нет, самоубийцы режут себе вены.

Когда ему наконец удалось перевернуть тело и, подхватив погибшую рукой под подбородок, потащить к берегу, ее голова упала набок. На сонной артерии тоже виднелся кровоподтек — словно от укола иглой.

Значит, точно не самоубийство.

Вокруг талии болтался перетертый нейлоновый трос. Кроме того, ноги