— Небось в Лейпциге пошла на панель.

— Нет, не пошла! Только не моя Натали! — Она сунула ему фотографию под нос. — Посмотри на неё! Из неё всю кровь выпустили.

— Что ты лезешь? — рявкнул он. — Зачем ты притащила эту фотографию домой?

— Сам знаешь, зачем. — На глаза вдруг навернулись слёзы. — Все остальные снимки Натали и Даны ты выбросил.

— Чтобы ты их забыла. От этих девок тебе одно горе было.

— Горе? Как я могу забыть собственных дочерей?

Тимо схватил снимок и дважды разорвал его. Каждый разрыв отдавался у Микаэлы в нутре, как удар. Она оцепенело смотрела, как он смахнул обрывки со стола и они медленно опустились на пол.

— Это единственная память, что у меня осталась о Натали. — Она нагнулась, подняла обрывки и прижала к груди.

— Вот-вот, береги. Привыкай. Скоро и Дана будет так же выглядеть.

— Ты не должен был мешать мне поехать к ним в Лейпциг.

— У тебя была работа, и нам нужны были деньги.

— Хоть один раз!

— А как бы ты их нашла?

— У тебя же остались связи в полиции. — Она, всхлипывая, осела на стуле. — Тебе нужно было только разрешить мне их искать… и всё.

— Ага, а теперь я ещё и виноват, что эта шалава нажралась наркоты, торговала собой, и какой-то обдолбыш сбросил её в реку?

— Да! — Она вытерла слёзы. — И не смей так говорить о…

Руки Тимо она не увидела. Всё произошло слишком быстро — она почувствовала только боль в лице, от которой мгновенно окаменела.

ГЛАВА 5

Едва Инге успела набросить халат, как в дверь позвонили во второй раз. В такой час гостей уже не ждут. Она тихонько подошла к двери и заглянула в глазок.

Господи помилуй!

Она тут же сняла цепочку и повернула замок. На лестничной площадке стояла Микаэла.

— Заходи, моя хорошая. Ты же вся дрожишь.

Микаэла шагнула внутрь, и Инге провела её в гостиную, где та опустилась на диван.

Инге осталась стоять, сжимая костлявые пальцы в кулак.

— Значит, этот мерзавец опять взялся за своё.

Микаэла молчала. Заплывший глаз и разбитая губа говорили сами за себя.

Будь Инге помоложе, она пошла бы к соседу и высказала ему всё, что о нём думает. Полицейский он там или нет — какая разница. Но кто нынче слушает старуху, пережившую ещё ту, мировую войну?

— Сейчас заварю нам чаю, тогда и поговорим, — Инге направилась на кухню. — Так дальше нельзя, Микаэла.

Через пять минут гостья отхлёбывала ромашковый чай и тут же отдёргивалась от обжигающего пара. Губа выглядела ужасающе — вздутая, лиловая.

— Тебе бы льду приложить, чтобы спала опухоль.

— Спасибо, не надо. Лучше посиди со мной, — Микаэла протянула к ней руку.

— Ну, рассказывай, что стряслось?

— Натали умерла.

— О Боже, девочка моя…

Инге обняла высокую, стройную женщину и прижала её голову к своей груди. Так они простояли, наверное, минут десять, пока Микаэла рыдала, выплакивая всю душу. Инге не произнесла ни слова. Да и что тут скажешь? Сейчас могли помочь только объятия и слёзы, которым она наконец дала волю.

Инге повидала на своём веку немало смертей. Ещё пятилетней девчонкой во время войны, и потом тоже. Друзья приходили и уходили — но к уходу близких всё равно не привыкаешь. Особенно если речь идёт о собственном ребёнке.

Когда Микаэла выговорилась, а Инге терпеливо выслушала и заварила свежий чайник, старуха долго смотрела на молодую женщину.

— Муж тебя там, у себя, ждёт?

— Он ушёл. Я не знаю, когда вернётся.

— Хорошо.

Инге на мгновение прислушалась — не хлопнет ли дверь на лестнице. Наконец-то ей представился случай высказать то, что давно лежало на сердце.

— Тебе нужно изменить свою жизнь, собраться с силами и смотреть вперёд.

Микаэла кивнула.

— Я знаю. Мне нужно найти Дану.

— Правильно. Бог знает, где сейчас малышка. Тебе давно пора было бросить Тимо.

— Это не так-то просто.

— Это просто! Тимо годами тебя ломал. Я ведь помню тебя ещё прежнюю — до того, как этот негодяй к тебе перебрался. Ты была другой. Не такой… не такой… запуганной.

— Ты не знаешь, что он мне говорил. «Если выберешь детей, у тебя их больше не будет». Поверь мне, он бы меня нашёл, как бы я ни пряталась. Он же всё-таки полицейский.

— Ну и что?

— Ну и что? — Микаэла подняла глаза. — У него хватает знакомых, готовых сделать что угодно — со мной и с моими детьми.

— Ах, дитя моё, — вздохнула Инге. — Ты думала, что должна жертвовать собой ради дочерей? Это была твоя самая большая ошибка.

— Я знаю, — выдохнула Микаэла.

Только бы дело не ограничилось этим «я знаю», — подумала Инге. Дай Бог, чтобы за словами наконец последовали поступки.

— А ты вернёшься в Чехию, когда найдёшь Дану?

Микаэла покачала головой.

— Что мне там делать?

— У тебя же медицинское образование. Ты ведь раньше работала ассистенткой в лаборатории, потом — в регистратуре у врача, пока не устроилась в берлинский дом престарелых. А теперь муж посылает тебя мыть полы. Боже мой… полы! Микаэла, ты способна на гораздо большее!

— Тимо не хотел, чтобы я искала работу сама… к тому же он сам мне эти места устраивает.

— Устраивал, — поправила Инге. — Но в Чехии…

— Инге! Сейчас всё уже не так, как раньше. Меня заменили на работника подешевле.

— Чушь собачья! Тогда найди работу здесь — в лаборатории или у врача.

— Под боком у Тимо?

— Микаэла, подумай! Ты ведь не глупая.

Молодая женщина посмотрела на неё своими пронзительными, мерцающими тёмными глазами.

— Да, ты права. Я подумаю.

— Деньги нужны?

Микаэла покачала головой.

— У тебя у самой едва на жизнь хватает.

— Пенсия у меня маленькая, но чтобы помочь тебе, её хватит всегда. Ты знаешь — приходи ко мне в любое время.

— Спасибо, — Микаэла потянулась к ней. — У тебя нет успокоительного?

— Конечно, есть.

Инге достала из аптечки коробочку и выдавила из блистера две таблетки.

— Снотворное. Без него я бы и глаз не сомкнула.

Микаэла спрятала таблетки в карман брюк.

— Можно