— Нормально, — он отложил карту. — После сотрясения это бывает. Будете лежать, никакой активности. Через пару дней отпустит.

Он подошёл ко мне, взял мою руку, проверяя пульс, потом посветил фонариком в глаза, заставляя смотреть то вверх, то в стороны. Его пальцы были прохладными, но уверенными, и почему-то это прикосновение успокаивало.

— Зрачки реагируют нормально, — сказал он, словно сам себе. — Пульс немного учащён, но это от стресса. Вы в аварию попали?

— Да, — я сглотнула. — Мы с подругой ехали в аэропорт.

— В аэропорт? — он поднял бровь. — За границу?

— На море, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Мы должны были лететь с подругами. Встречать Новый год.

Он помолчал, глядя на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать.

— Всему своё время, — сказал он наконец. — Сейчас ваша задача — лечиться. Новый год можно встретить и здесь. У нас, между прочим, ёлка в холле стоит. Правда, пластмассовая, но гирлянды настоящие.

Я не знала, плакать мне или смеяться. Пластмассовая ёлка в больничном холле — это было так далеко от бирюзового моря и белоснежных пляжей, что казалось насмешкой.

— Мои подруги… — начала я. — Они ждали нас в аэропорту. Я должна была…

— Ничего вы не должны были, — мягко перебил он. — Ваши подруги — взрослые люди. Они улетят или не улетят, но это не ваша ответственность. Сейчас ваша ответственность — лежать и не дёргаться.

В его голосе была твёрдость, но не жёсткость. Он говорил так, словно знал, о чём говорит, и это знание передавалось мне, заставляя немного расслабиться.

— Я пришлю медсестру, она даст вам успокоительное, — сказал он, направляясь к выходу. — Постарайтесь поспать. Сон сейчас — лучшее лекарство.

— Доктор, — окликнула я его, когда он уже взялся за ручку двери.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел, оставив меня одну с пульсирующей головой, капельницей и мыслями, которые никак не хотели укладываться в спокойный, сонный ряд.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас происходит в аэропорту. Маша, Лера, Женя, Даша — они там, ждут нас с Ольгой, звонят, не дозваниваются. Ольга уже, наверное, связалась с ними, сказала, что случилось. Может быть, они решили лететь без нас. Может быть, они уже прошли регистрацию, сдали багаж, сидят в зале вылета и пьют кофе, обсуждая, как несправедливо всё обернулось.

Я надеялась, что они полетели. Надеялась, что они не стали ждать, не стали менять билеты. Пусть хотя бы они отдохнут, погреются на солнце, искупаются в море. Пусть Новый год у них будет таким, каким мы задумывали.

Я провалилась в сон, и в этом сне я стояла в аэропорту, среди толпы, и смотрела, как подруги проходят через стеклянный рукав к трапу самолёта. Они оборачивались, махали мне, что-то кричали, но я не слышала их голосов. Я только видела их улыбающиеся лица, счастливые, полные предвкушения.

Я махала им в ответ, и улыбалась, и думала, что всё будет хорошо.

Я тогда ещё не знала, что это был последний раз, когда я видела их живыми.

Глава 1

Сознание возвращалось кусками — рваными, острыми, как битое стекло.

Первый кусок был звуком. Гулкий, низкий, тягучий гул, который то нарастал, то затихал, словно кто-то нажимал на педаль в такт моему дыханию. Я не сразу поняла, что это двигатель. Что я нахожусь в движущемся транспорте. Что вокруг пахнет кожей, лекарствами и ещё чем-то металлическим, холодным, пугающим.

Второй кусок был болью.

Она пришла не сразу. Сначала было онемение — странное, ватное ощущение, будто моё тело отделилось от меня и существует само по себе, где-то далеко-далеко. А потом боль прорвалась сквозь эту ватную пелену, и я поняла, что тело — моё. И оно кричит.

Голова. Боль была в голове. Не просто боль — пульсирующий, раскалённый шар, который распирал череп изнутри, давил на глаза, на виски, на затылок. Каждое движение — даже просто попытка открыть веки — отзывалась новой волной, тошнотворной, обжигающей.

Я попыталась вздохнуть глубже, и воздух обжёг горло, вызвав кашель. Кашель отозвался в голове с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые круги, даже сквозь закрытые веки.

— Не двигайтесь, — услышала я голос. Женский, резкий, профессиональный. — Лежите спокойно.

Я не могла открыть глаза. Веки казались свинцовыми, тяжёлыми, словно кто-то положил на них груз. Но я чувствовала свет — яркий, неприятный, он пробивался сквозь закрытые глаза и заставлял голову пульсировать сильнее.

— Где я? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым, слабым, едва слышным даже для самой себя.

— В машине скорой помощи, — ответил тот же голос. — Не разговаривайте, берегите силы.

Скорая. Я в скорой. Почему?

Я попыталась вспомнить, и память отозвалась болью — не физической, другой, той, что сидит где-то в груди и сжимает рёбра стальным обручем.

Свет фар. Яркий, ослепительный, несущийся прямо на нас. Крик Ольги — пронзительный, высокий, такой, от которого кровь стынет в жилах. Визг тормозов, переходящий в скрежет. Потом удар.

Удар.

Я вспомнила удар.

Мир перевернулся, и в этом перевороте не было ничего от киношной плавности. Только боль, темнота и звук металла, который сминался, рвался, скрежетал где-то совсем рядом, в опасной близости от моего лица. Моё тело бросило вперёд, и что-то — кажется, подушка безопасности — ударило меня в лицо, в грудь, в голову.

А потом тишина.

— Ольга, — прошептала я, чувствуя, как страх сжимает горло. — Где Ольга?

— Ваша подруга в другой машине, — ответила женщина. — С ней всё в порядке. Не волнуйтесь.

Не волнуйтесь. Легко сказать. Я попыталась кивнуть, но голова отозвалась такой волной боли, что я чуть не закричала. Вместо крика из горла вырвался сдавленный стон.

— Головокружение? Тошнота? — голос женщины стал ближе. Я почувствовала, как чьи-то пальцы касаются моего запястья, проверяя пульс.

— Тошнит, — выдавила я. И это была правда. Желудок сжимался, к горлу подкатывала кислая волна, и я изо всех сил пыталась её сдержать.

— Поверните голову на бок, — скомандовала женщина. — Если будет рвать — не сдерживайте. Это нормально при сотрясении.

Сотрясение. У меня сотрясение. Я лежу в скорой, у меня сотрясение, а где-то там, в аэропорту, меня ждут подруги. Они ждут, чтобы лететь на море. Чтобы встретить Новый год под ярким солнцем, а не в этом холоде, не в этой темноте, не в этой…

— Девушка, вы меня слышите? — голос женщины пробился сквозь нарастающий шум в ушах. — Не засыпайте! Оставайтесь в сознании!

Я не хотела засыпать. Я боролась. Но темнота была такой тёплой, такой