полагалось быть. Он нарастал, заполняя всё пространство, и в этом свете не было ничего, кроме белого, режущего глаза сияния.

Я услышала крик Ольги — резкий, пронзительный, такой, от которого кровь стынет в жилах. Потом визг тормозов, который показался мне бесконечным. Потом удар.

Удар был таким сильным, что я не поняла, где верх, а где низ. Мир перевернулся, и в этом перевороте не было ничего от киношной плавности — только боль, темнота и звук металла, который сминался, рвался, скрежетал. Моё тело бросило вперёд, и что-то — кажется, подушка безопасности — ударило меня в лицо, в грудь, в голову.

А потом наступила тишина.

* * *

Эта тишина была странной. Она не была полной — в ней слышались какие-то звуки: шипение, капли, далёкий голос. Но я не могла понять, где нахожусь. Мои глаза не открывались, словно веки налились свинцом. В голове пульсировала боль — тупая, тяжёлая, такая, что я не могла думать ни о чём другом.

— Крис? — голос Ольги донёсся откуда-то издалека. — Крис, ты слышишь меня?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык казался чужим, непослушным, словно превратился в кусок ваты.

— Держись, — снова сказала Ольга. — Я уже вызвала. Сейчас приедут.

Скорая. Я вспомнила, что это слово означает помощь, спасение. И от этого мне стало чуть легче.

Я не помню, как меня вытаскивали из машины. Не помню, как оказалась на носилках. Не помню, как надо мной склонились чьи-то лица, что-то говорили, мерили давление, вставляли катетеры. Моё сознание то включалось, то выключалось, как лампочка с плохим контактом.

Помню только холод. Было очень холодно, и я никак не могла согреться, даже когда меня накрыли чем-то тёплым. Зубы выбивали дробь, и это была единственная часть моего тела, которую я чувствовала отчётливо.

— Сотрясение, — услышала я чей-то голос. — Зрачки реагируют слабо. Давление сто на шестьдесят. Готовьте капельницу.

— Она в сознании? — другой голос.

— Периодически. Кристина, вы меня слышите?

Я попыталась кивнуть, но голова отозвалась такой болью, что я чуть не закричала.

— Не двигайтесь, — голос был строгим, но не грубым. — Лежите спокойно. Мы везём вас в больницу.

Больница. Это слово прозвучало как приговор. Я должна была быть в аэропорту, а не в больнице. Я должна была лететь на море, а не лежать на жёстких носилках с капельницей в руке.

— Ольга… — прошептала я, с трудом ворочая языком. — Где Ольга?

— Ваша подруга в другой машине. С ней всё в порядке, легкие ушибы. Она будет в порядке.

Я хотела спросить ещё что-то — про самолёт, про билеты, про подруг, которые ждут нас в аэропорту, — но сознание снова начало ускользать, и я провалилась в темноту, где не было ни боли, ни холода, ни страха.

* * *

В себя я пришла уже в больнице.

Сначала был только звук. Монотонный писк, который навязчиво стучался в затылок. Потом свет — даже сквозь закрытые веки он казался невыносимо ярким. Потом запах — резкий, медицинский, смесь хлорки, лекарств и чего-то ещё неуловимого.

Я открыла глаза.

Надо мной был белый потолок. Ровный, гладкий, с длинной люминесцентной лампой, которая светила ровно в лицо. Я зажмурилась, потом приоткрыла глаза снова, пытаясь привыкнуть.

— Очнулась? — женский голос прозвучал рядом.

Я повернула голову — медленно, осторожно, боясь новой волны боли. Голова отозвалась тупой пульсацией, но это было уже не так невыносимо, как раньше. Рядом с койкой стояла медсестра — женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом. Она поправляла капельницу, что-то записывая в журнал.

— Где я? — спросила я, и мой голос показался мне чужим — хриплым, слабым, каким-то детским.

— Городская больница, — ответила медсестра, даже не подняв головы. — Вас ночью привезли. Скорая. Сотрясение мозга, пара ушибов. Ничего серьёзного, но полежать придётся.

— А моя подруга? Ольга?

— Та, что с вами была? — медсестра наконец посмотрела на меня. — Её уже выписали. Легкие ушибы, ничего страшного. Сказала, что заедет к вам позже.

Я выдохнула, и напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло. Ольга жива. С ней всё в порядке.

— А… — я запнулась, не зная, как спросить то, что действительно волновало. — А в аэропорт она успела?

Медсестра странно на меня посмотрела.

— Деточка, какое сейчас время? Вам нужно отдыхать, а не в аэропорты собираться. Самолёты подождут.

Она поправила одеяло, подоткнула его с боков, проверила капельницу и вышла из палаты, оставив меня одну.

Я лежала, глядя в белый потолок, и пыталась собрать воедино обрывки воспоминаний. Кафе, смех подруг, тост за новогоднее приключение. Потом — машина, дорога, свет фар, крик, удар. И темнота.

Самолёт. Билеты. Подруги.

Я вдруг вспомнила, что у нас был ночной рейс. Мы должны были встретиться в аэропорту в одиннадцать вечера. Сколько сейчас времени? Я попыталась найти часы, но их не было — видимо, остались в машине, или их сняли, когда меня привезли в больницу. Телефона тоже нигде не было видно.

Я попыталась сесть, но голова тут же закружилась, и к горлу подступила тошнота. Пришлось снова лечь, закрыть глаза и дышать медленно, глубоко, как учили в школе на уроках йоги, куда я ходила ровно два месяца, пока не надоело.

— Чёрт, — прошептала я в пустоту.

Я должна была быть там. С ними. Вместе с Машей, Лерой, Женей, Дарьей. Они ждали нас в аэропорту. Они, наверное, волнуются, звонят, не понимают, где мы.

Я снова попыталась встать, и снова меня скрутило тошнотой.

— Не советую, — раздался голос от двери.

Я открыла глаза. В дверях палаты стоял мужчина. Высокий, в белом халате, с тёмными волосами, которые были чуть длиннее, чем обычно носят врачи, и падали на лоб. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, но в глазах его было что-то ещё — внимательное, изучающее, почти тёплое.

— Вы кто? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. Я лежала в больничной пижаме, с растрёпанными волосами и, наверное, выглядела ужасно.

— Ваш лечащий врач, — он подошёл ближе, и я заметила бейдж на его халате. «Александр Сергеевич Белов, врач-невролог». — Или, как говорят пациенты, тот самый злой доктор, который не даёт сбежать из палаты раньше времени.

— Я не собиралась сбегать, — соврала я, и он, кажется, это понял, потому что усмехнулся чуть шире.

— Конечно, — он взял мою карту, висевшую в ногах кровати, и начал её листать. — Кристина Фролова, двадцать семь лет. Сотрясение средней степени тяжести, ушиб грудной клетки, множественные гематомы. Ночью поступила, сейчас состояние стабильное. Как голова?

— Болит, — призналась я.

— Кружится?

— Немного.

— Тошнит?

Я кивнула,