и правда не очень располагают к сантиментам, — прищурился Шелестов, тоже бросив руку к козырьку фуражки. — Но мне кажется, что как младший по званию вы должны представиться первым?

Максиму тоже не очень нравилось, что на него и его товарищей наведен пулемет бронеавтомобиля. Хотя он отдавал себе отчет, что на месте старшего лейтенанта он действовал бы так же осторожно. Сейчас на передовой и в ближних тылах Красной армии может твориться что угодно. И все же Шелестов не торопился. Помимо обстоятельств есть еще и уставы Красной армии. Старший лейтенант улыбнулся устало, одними губами, и сейчас же мимические морщины проявились темными полосами на запыленном потном лице.

— Старший лейтенант Куликов, — представился он, доставая из нагрудного кармана удостоверение личности и протягивая его Шелестову. — Командир комендантской роты штаба 24-й армии.

— Ну так я слушаю вас, товарищ Куликов, — возвращая офицеру удостоверение, сказал Шелестов.

— Простите, товарищ майор, — снова чуть улыбнулся офицер, — но теперь моя очередь попросить вас предъявить документы. Я тоже должен быть уверен, что разговариваю с тем, кого ищу.

Шелестов рассмеялся, обернувшись к товарищам и с удовлетворением отметив, что Буторин стоит в трех шагах справа и в любой момент может юркнуть за капот полуторки и у него расстегнута кобура. Сосновский сидит в кузове, расслабленно положив левую руку на борт, а его правой руки не видно. Сейчас его рука наверняка держит автомат. И Коган сидит с сонными глазами в кузове, прижавшись спиной к горячей кабине. Его рук не было видно, значит, он тоже держит оружие. Не раз и не два группа попадала в ситуации, когда оценивать обстановку, хвататься за оружие и вступать в скоротечный огневой бой приходилось всего лишь за пару секунд. И всегда выходила победителями. Сейчас группе, почувствовавшей опасность, нужно очень мало времени, чтобы рассредоточиться на местности и открыть ответный огонь на поражение. А может быть, и открыть огонь первыми.

— Еще раз прошу простить, товарищ майор, — удовлетворенно кивнув, Куликов вернул Шелестову документы. — Вас Москва ищет. Вашей группе срочно нужно прибыть в штаб армии к аппарату ВЧ-связи.

— Как вы нас нашли в этой кутерьме? — застегивая карман гимнастерки, удивился Шелестов.

— Служба, товарищ майор. К сожалению, сопроводить вас не могу. Нам нужно выполнить еще один приказ. А вы следуйте в направлении Софьино. Сразу предупрежу вас, товарищ майор, что на перекрестке вы увидите зенитную батарею и вас завернут военные регулировщики. Но вы предъявите документы, и вас пропустят в Софьино.

— Далеко до Софьино? — спросил Шелестов. — Мы без карты остались. Не рассчитывали застрять здесь надолго.

— Около тридцати километров по шоссе, но его бомбят чуть ли не каждый день. Местами приходится объезжать разбитые участки.

Бронемашины и мотоциклисты развернулись, подняв клубы пыли, и унеслись по дороге на юг. Оперативники собрались вокруг командира, но Шелестов только пожал плечами. Он представления не имел, зачем Москва потребовала их на связь. Видимо, Платов просто обеспокоен, что группа застряла под Миллерово, а нужна она сейчас в Москве, или, что вероятнее всего, Особую оперативную группу Главного управления НКВД ждет очередное задание. Шелестов вернулся к машине и увидел, что Чекмарев в одной нательной рубахе сидит на подножке автомобиля и торопливо зашивает рукав гимнастерки.

— Одна минута, товарищ майор, я уже почти закончил, — попросил сержант, но Шелестов махнул рукой.

— Я сяду за руль, а ты на ходу заканчивай свое шитье. Времени нет.

— На ходу? — Чекмарев с недоверием посмотрел на командира.

— Впереди большой кусок асфальтированного шоссе, — пообещал Шелестов. — Сумеешь закончить.

Оперативники тряслись в кузове полуторки, держась за расшатанные борта. Наконец машина выскочила на шоссе, и можно было усесться на пол кузова, на брезент. Буторин смотрел на проходящие мимо армейские колонны, проносившиеся в клубах пыли танковые подразделения. Все двигались на восток.

— Не надо так хмуро смотреть на мир, Витя, — вдруг сказал Сосновский, угадав мысли товарища. — Передислокация войск — еще не есть признак поражения.

— Не путай передислокацию с тотальным отступлением, — проворчал Буторин.

— А если назвать это не тотальным отступлением, а своевременным отводом войск с угрожающих окружением участков? — снова сказал Сосновский.

— Ну знаешь! — возмутился Буторин. — Так можно договориться и до воспоминаний войны 1812 года, целесообразность оставления врагу Москвы.

— Я не хочу говорить об этом! — вдруг разозлился Сосновский. — Не это надо обсуждать, не прошлое, а будущее. Верить надо в победу, каково бы сейчас ни было положение, каким бы оно сейчас сложным ни было. А вот с этим вопросом у нас проблемы. Помнишь, как недавно Максим с этим старшим лейтенантом обменивались с многозначительным видом документами, удостоверяющими личность. И все это под дулами их пулеметов и наших автоматов.

— Ну? — хмуро спросил Буторин.

— Вот тебе и «ну», — передразнил Сосновский и своевременно ухватился за борт кузова, увидев, что впереди разрушена дорога и их полуторке снова придется сворачивать на грунтовку. — Мы уже в своем тылу никому не верим, всюду и во всем видим следы врага, его диверсантов. А это ведь наша земля, наши люди, наш тыл.

— А что, ты думаешь, что напрасно? Это бдительность называется, Миша. И диверсанты есть.

— Да я не об этом! — раздраженно поморщился Сосновский. — И бдительность должна быть, и внимание должно быть. Только вот есть такие признаки… Как бы тебе это сказать. Я тут вспомнил, как все мы сидели в подвалах НКВД, все четверо, и все четверо уже думали, что жить нам осталось до смертного приговора считаные дни.

— Нашел что вспоминать, — проворчал Коган, который, оказывается, прислушивался к разговору товарищей.

— Не это главное, я вспомнил слова Лаврентия Павловича, которые он сказал как-то одному следователю в моем присутствии. Он сказал, что у недоверия есть здравые, почти физиологические границы. Наступает грань, когда недоверие к людям приобретает гипертрофированные формы. И это уже первый признак паники. Вот мне и не хочется сейчас увидеть эти признаки, признаки паники. А ведь мы отступаем, а позади уже Волга, позади Сталинград.

— Да нет никакой паники, что вы завелись, — снова проворчал Коган, усаживаясь удобнее. — На войне всегда бывают успешные операции и неуспешные, бывает наступление и отступление. Это что, по-вашему, говорит о том, что мы не сможем победить? Это значит всего лишь, что враг очень силен и сражаться с ним трудно, но шею мы ему свернем все равно. Сталинград, говоришь? Ну вот под Сталинградом, например, и свернем. Помяни мое слово!

Машина скакала как сумасшедшая на неровностях грунтовки. Мимо проходили люди с поклажей, с тележками, проезжали подводы. Население уходило в тыл от надвигавшегося фронта. Шелестов, сидевший за рулем, вдруг свернул в поле, увидев впереди затор