ту астматическую ровность, которой больной стал управлять уже почти как боевой ритм.

Глаза открылись — серые, ясные.

— Дмитрий Алексеевич.

— Ваше превосходительство.

— Сидите. И, пожалуйста, без чина. У меня к вам разговор не служебный. Точнее, служебный, но не в том смысле.

Рашевский, не отрывая карандаша от листа, сказал коротко:

— Я выйду.

— Не надо, Сергей Александрович, — сказал Кондратенко. — Сидите. Вам это тоже нужно слышать. Чтобы потом, когда я не смогу повторить, повторили вы.

Рашевский кивнул и остался.

Кондратенко помолчал, взял с крючка пенсне, не надел — положил на колено. Потом сказал, медленно, чтобы дыхание успевало:

— До Мукдена мы попутчики. Дальше — каждый идёт своим. Меня тянут в Россию. Через Харбин на Питер, потом, как полагают наверху, в Главное артиллерийское. С этим ничего нельзя сделать, Дмитрий Алексеевич, и не надо. Я там тоже могу быть полезен. Дольше будут служить бумаги, чем человек.

Он переложил пенсне с колена на скамью, повернул его дужкой к стенке, чтобы не соскользнуло.

— Вам же — Янтай. Батальон. Командующий в Мукдене.

— Так точно.

— Так точно — это я понимаю и без вас. — В голосе не было упрёка; была только короткая отметка регистра. — Я хочу, чтобы вы услышали другое. Куропаткин — не Стессель. Не путайте. С ним проще, чем мы привыкли в крепости, потому что слушает. Труднее, чем хотелось бы, потому что слушает не одного вас. Он добросовестен, он не трус и не дурак. Он нерешителен в той точке, где решаются войны. С этим, насколько я могу судить, ему не справиться.

— Я понимаю.

— Не уверен, что понимаете.

Кашель пришёл коротко, в платок. Кондратенко отдышался, кивнул себе самому, — в первый раз, — и продолжил. Ровно, без нажима.

— Если у вас в голове, Дмитрий Алексеевич, есть мысль, что вы туда приедете и Куропаткина перепишете, — выкиньте её на ближайшей станции. Командующего не переделать. Никому. И вы знаете это лучше меня, потому что у вас, как мне сдаётся, есть некоторое преимущество в наблюдении.

Он сказал это, не глядя в Волкова, и не сделал паузы — чтобы паузу нельзя было обвинить в значении. Рашевский остался над листом.

— Ваше дело — не ломать командующего. Ваше дело — снижать цену его ошибок. Когда он скажет «отступаем» — чтобы отступили меньшим числом. Когда скажет «наступаем» — чтобы шли туда, куда нужно, и хотя бы часть пришла. Когда скажет «ждём» — чтобы ждали в окопе, а не в чистом поле. Это всё, что один офицер с батальоном при штабе может сделать на этой войне. Это не мало. И это не победа.

Волков молчал. Чай в кружке у Рашевского был давно остывший.

— И ещё одно. — Кондратенко чуть приподнялся на локте; Рашевский, не оборачиваясь, протянул руку, поправил под ним подушку. — В Мукдене вас встретит подполковник Якубович. Он будет требовать, чтобы любая бумага шла через его кабинет. В этом он будет прав. Не оттого, что он умнее или старше. Оттого, что таков порядок штаба. С Якубовичем не воевать. С Якубовичем — служить.

— Слушаюсь.

— Что значит слушаюсь?

— Что я не буду пытаться его обойти.

— Будете, — сказал Кондратенко спокойно. — Иначе вас бы сюда не везли. Я говорю о другом: когда будете обходить — делайте это так, чтобы он мог потом подписать. Не любите его — пусть. Но не оставляйте за собой бумаг, под которыми ему стыдно поставить подпись.

Он закрыл глаза на мгновение, не от слабости, а от того, что хотел подобрать слово.

— И последнее. У меня нет права знать, откуда вы знаете то, что знаете. Я и не хочу знать. Я хочу одно: чтобы вы помнили, что у нас с вами нет лишнего месяца. Если вам что-то понадобится из Питера — пишите мне. На имя Кондратенко, с пометкой «личное», через канцелярию ГАУ. Дойдёт. Может быть, не быстро. Но дойдёт.

— Понял.

— Вот и хорошо.

Кондратенко поднял пенсне со скамьи, посмотрел на стекло, протёр его о платок и опять положил рядом с собой, не надевая.

— Дмитрий Алексеевич.

— Слушаю.

— Вы — капитан. Два Георгия. Командир отдельного батальона. Это много для года службы. Носите тише, чем чувствуется.

— Постараюсь.

— Не выставляйтесь.

Это было то самое слово, которое лежало у него в голове как фоновое правило с самой осени. Кондратенко никогда раньше не произносил его вслух. Сейчас произнёс.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Короткая пауза.

— Роман Исидорович.

— Идите, капитан, — сказал Кондратенко тихо. — Скоро Мукден.

* * *

Из штабного купе он вышел во второй половине рассвета. В коридоре у окна уже стояли двое: Дебогорий-Мокриевич, наглухо застёгнутый, с тонкой свежей повязкой на правой кисти, которой он не показывал, и Анна Игнатьевна — в форменном пальто сестры милосердия, с полевой сумкой через плечо. Берсеневой рядом не было. Анна Игнатьевна посмотрела на Волкова коротко, по-врачебному — не как женщина смотрит, а как смотрит человек, у которого в голове список и который сверяет тебя по списку.

— Доброе утро, Дмитрий Алексеевич.

— Доброе утро, Анна Игнатьевна.

— Наталья Дмитриевна сейчас выйдет.

— Я понял.

Анна Игнатьевна больше ничего не сказала. Это была её манера — не заполнять паузу там, где пауза работает сама.

Поезд шёл уже медленно, пробираясь от разъезда к разъезду, как всякий тяжёлый эшелон в мукденском узле. По обе стороны полотна стояли китайские фанзы — низкие, серые, без огней, — и поверх их крыш виднелись новые, наскоро сложенные постройки: склады, штабные бараки, казацкие коновязи. Где-то поодаль дымила полевая кухня. Дальше, за рощицей, торчало что-то непонятное, лохмотое, — Волков не сразу узнал в этом пробитую крышу пакгауза, наскоро покрытую парусиной.

— Сколько здесь людей теперь, как вы думаете? — тихо спросил Дебогорий.

— Считать не наше дело, Павел Михайлович.

— Я и не считаю. Я просто… много.

— Много.

Поезд ткнулся, постоял, тронулся снова. Из тамбура шёл холодный воздух с запахом сырой шпалы и дыма. Волков опустил левую ладонь в карман шинели — там лежала отвёртка Ерёмина, и от привычной её тяжести стало чуть теплее. На правом плече тянуло.

В той истории, которую он помнил по книгам своего давнего хобби, к этому числу Мукдена под этим флагом уже не было. Здесь — был.