«сколько навалили». В тройке все трое идут не в шеренгу, а уступом: один впереди, второй чуть сзади и в стороне на пять шагов, третий — подносчик — ещё на пять и за вторым. Перебежками. Никто не идёт двумя ногами вместе с другим. Когда впередний бежит — двое лежат и стреляют. Когда лёг впередний — бегут двое. Никогда — все трое. Никогда — никого вместе по одной линии.

Из строя кто-то — Перегуд, тонкий, бритый, с тёмными глазами, — вытянул шею.

— Ваше высокоблагородие, разрешите вопрос.

— Спрашивайте, Перегуд.

— А в атаке как? Если на штык?

— Тройка на штык не ходит. На штык ходит вся рота. Тройка — это до штыка. Тройка нужна там, где штыка ещё нет, а пуля уже есть. То есть — на сто шагов до японской линии и до неё. Когда подошли — тройка превращается в трёх человек роты. И идут уже как рота.

Перегуд опустил голову — не кивком, а так, как делает человек, знающий, что ответ ему пригодится через две недели.

— Старший в тройке, — продолжил Волков, — не я и не Калачёв. Старший назначается из этих троих, из стрелков. Старший отвечает за подносчика и за товарища. Если пал старший — старшим становится второй стрелок без команды; подносчик не становится старшим никогда. Подносчик — ученик до тех пор, пока не покажет, что он стрелок.

Волков прошёл взглядом по полукругу — медленно, без выбора в первую секунду, чтобы каждый успел подобраться.

— Долгушин.

— Я, ваше благородие.

— Назначаю тебя сегодня подносчиком.

— Слушаюсь… — голос дрогнул, выправился. — А когда же мы пойдём, ваше благородие?

Волков, не отводя глаз, ответил:

— Когда я скажу. И не раньше. Сегодня — учим.

Долгушин — лицо мальчишеское — вытянулся ещё раз.

— Зябликов.

— Я, ваше благородие.

— Разбейте девятерых на три тройки. По вашей оценке: кто кого тянет, кто кого замедляет — учтите. Старшего я назначу сам.

Зябликов разбил хорошо: артурского к двум новичкам в каждой тройке, чтобы старая школа держала молодую руку. Старшими Волков назначил трёх артурских. Подносчиками — Долгушина и ещё двоих.

Полоса в сорок шагов между первым и вторым бруствером прошла трижды. Первая попытка вышла из рук вон: подносчики не пригибались как должно; артурский старший в одной из троек побежал сам и не дождался команды; во второй тройке стрелок-подносчик, привыкший к строевой шеренге, после первой перебежки встал на колено в линию с товарищем, а не в стороне. Все эти ошибки Волков назвал поимённо.

— Это не плохо, — сказал он, когда тройки выстроились снова в полукруг. — Это первый раз. Я сейчас покажу, что было неправильно — не потому, что я придираюсь, а потому, что в бою каждый из этих неправильных шагов стоит человеку левой стороны лица.

Он показал. Четыре конкретных ошибки — без обобщений, без «вот видите».

На второй попытке артурский старший выждал команду. На третьей — подносчик Долгушин на перебежке упал не сразу за вторым, а ровно на пять шагов в сторону и сзади, как должно. И когда он упал, на лице у него было то выражение «учусь, и кажется, выходит», которое Волков знал ещё по своим солдатам в Чечне в девяносто пятом и которое не имеет ни эпохи, ни страны.

После третьей попытки Зябликов сам, не дожидаясь команды, перестроил две тройки и пустил их на четвёртую. Волков не вмешался.

К девяти первая рота отработала тройку дважды. Калачёв стоял у дальнего бруствера, опираясь на саблю не рукояткой, а ножнами. На лице его ничего не отразилось ни в первой попытке, ни в третьей. После четвёртой — Калачёв сделал короткое движение бородой, означавшее «понятно».

* * *

К одиннадцати Волков пошёл на батарею.

Артпозиция Ржевского на третий день была не вполне готова. Орудийные дворики были вырыты ровно на три из четырёх: четвёртый только размечен; передки стояли в ряд за коновязью; погреба — в стадии начатого котлована. Но позиция была расположена — и здесь Ржевский был прав абсолютно — на обратном скате.

Ржевский ждал у первого дворика. В руке — сложенный вчетверо лист с рукописными расчётами. Левая рука, после январской раны держащая лучше правой, держала именно его.

— Дмитрий Алексеевич.

— Фёдор Семёнович. Покажете.

Ржевский показал. Он не водил рукой по горизонту, как делал бы артиллерист театральный; он подвёл Волкова к самому дворику первого орудия и присел на корточки. Волков присел рядом.

— Вот линия гребня, — карандаш Ржевского лёг ровно на сложенный лист. — Вот мы, тут, на обратном скате. Японца отсюда не видим. Япония отсюда нас не видит. И это — главная штука. Стрелять, не видя цели, — это не шутка из устава, это работа. Наблюдательный пункт у меня вынесен вперёд на двести шагов, на гребень, в землянку с двумя амбразурами и крышей вершка четыре, не больше. С гребня в трубу видим всё.

— Связь?

Ржевский потёр переносицу. Это движение, которое Волков знал ещё по Артуру, означало «теперь о неприятном».

— Связь, Дмитрий Алексеевич, — сказал он, — это и есть половина твоего «закрытого». Без связи мне с этой батареей цена — рота с винтовками. Связь у меня сейчас — флажки в две стороны и провод полевого телефона, всего двести аршин. Двести. От гребня до первого дворика — едва-едва хватает; на четвёртое орудие провода нет совсем; а в дождь флажков на гребне не разглядишь.

— Сколько надо.

— Чтобы по-настоящему — пятьсот. Чтобы по-моему стыдно — триста пятьдесят.

— Триста пятьдесят будет.

Ржевский глянул на него — без улыбки.

— Дмитрий Алексеевич. Триста пятьдесят аршин полевого телефонного провода в апреле пятого года в Маньчжурии — это или у Якубовича из-под локтя, или у интендантов через очень ловкую руку. У меня такой руки нет.

— У меня — рука Огнева, — ровно сказал Волков, — и расходный лист. И ещё — приказ по батальону, который я подпишу к среде. В этом приказе будет ясно сказано, что батарея идёт в учебный режим стрельбы с закрытых позиций. Без этого пункта в приказе провод тебе никто не даст. С этим пунктом — даст не быстро, но даст.

Ржевский молчал две полные секунды.

— Половина того, что ты делаешь, в уставе не значится, — наконец сказал он негромко. — Ты понимаешь, что Якубович, как только