— Не от вас.

— Хорошо. Любые другие формулировки в этой зале — мои. На совещании сегодня есть генерал Каульбарс. Он мне коллега. Он не дурак, и его правда нельзя сводить к самолюбию. Если вы скажете ему то, что он услышит как «я знаю лучше», я не буду вмешиваться. Дальше с генералом Каульбарсом будете разговаривать вы один. И исход этого разговора будет известен на много недель вперёд, и я в нём вам не помогу. Вы поняли, капитан?

— Понял.

— Линевич — старый. Он осторожен. Он, скорее всего, сегодня поддержит логику осторожности, если вы её хорошо положите. Это не союзник. Это совпадение интереса. Завтра он поддержит другое.

— Понял.

— Ренненкампф, — Якубович чуть приподнял правую руку, — резок. Не пытайтесь с ним кокетничать. Он не любит. Он — кавалерист, и любая попытка тонкости в его сторону у него вызывает то, чем он и знаменит. Если он поддержит — поддержит коротко. Если не поддержит — станет противником на всю войну. Не вытягивайте у него поддержки.

— Понял.

— И последнее, — сказал Якубович. — Командующий имеет привычку — после совещаний — оставлять кого-то одного. Если он оставит одним вас, не обольщайтесь. Это не доверие. Это проверка. Он вам задаст один вопрос, и от вашего ответа на этот вопрос будет зависеть, ляжет ли ваша «справка по правому флангу» в его записку или останется только в моей папке. Я не буду присутствовать при этом разговоре. Бумагу о его содержании с вас никто не возьмёт. И тем более не возьмут с командующего. Это значит, что любое ваше слово, сказанное там, будет иметь силу и не оставит следа. Вы это слышите?

— Слышу.

— Хорошо. — Якубович закрыл лист, положил его обратно в ящик и закрыл ящик без стука. — Капитан, у нас осталось — он чуть приподнял запястье — два часа сорок пять минут. До четырнадцати — у адъютанта в приёмной чай. Адъютанта зовут поручик Заславский, он введёт вас в залу. До совещания вы из этого здания не выходите. Вопросы есть?

— Один, — сказал Волков.

— Слушаю.

— Если командующий обратится ко мне с вопросом, не предусмотренным повесткой — например, о состоянии батальона, — я отвечаю по факту?

— По факту, — сказал Якубович. — Не оценивая. Не предлагая. Не сравнивая. По факту. «612 нижних чинов, 18 офицеров, восемь „Максимов“, четыре трёхдюймовки, две горные пушки, четыре опытных гранатомёта, не доведённых до работы». Точка. Если он спросит «что нужно?» — отвечайте по списку, который у вас в голове, не больше четырёх позиций. Сверх четырёх — в рапорт через меня. Это понятно?

— Понятно.

— Тогда всё.

Якубович встал. Волков встал. Якубович отдал короткий поклон головы; Волков ответил тем же. Адъютант в коридоре уже стоял у двери, как будто бы по часам.

— Поручик Заславский, — сказал Якубович. — Чай для капитана. До четырнадцати — никаких посетителей.

— Слушаюсь, господин подполковник.

Дверь закрылась. Волков снял с крюка шинель, перебросил через локоть, взял планшет в руку — теперь уже можно было — и пошёл за Заславским в приёмную.

В коридоре, у двери четвёртой справа, он на полшага задержался. Мимо прошёл офицер в шинели с малиновыми отворотами, не глянул на него. На ходу Волков отметил, что левая ладонь у него не холоднее правой, как обычно по утрам, а такая же. Это случалось редко и значило, что он собран.

«Считаю долгом предупредить», — повторил он про себя, не двигая губами. — «Предлагаю рассмотреть. Если решение остаётся прежним, — выполню приказ».

Три формулы.

Все остальные — Якубовича.

II

Чай в приёмной был жидкий и горячий, в простом фаянсовом стакане без подстаканника. Поручик Заславский поставил его на маленький столик у окна, рядом положил лист сложенной пополам бумаги — расписание дня штаба, — и отошёл к своему столу. Заславский был лет двадцати трёх, в очках с тонкой стальной оправой, с подстриженным под нитку пробором; держался прямо и вежливо, без услужливости, как держатся в кабинетах, где случайных людей не бывает.

— Если что-то понадобится, ваше благородие, — сказал он, не садясь, — я здесь.

— Спасибо, поручик.

Заславский ничего не ответил, повернулся к своим бумагам. Стопка была невысокая, аккуратная, с уголком линейки, чтобы выравнивать края. Перо лежало в чернильнице прямо, не в наклон. Это была хорошая приёмная.

Волков поставил планшет к ножке столика, сел, взял стакан.

В большое окно за столиком виден был внутренний двор штаба: казачий караул у северной стены, две коновязи, длинная галерея вдоль восточной. По галерее ходили, не торопясь. У дальнего конца галереи, у колонны, стоял невысокий офицер в пехотной шинели и курил. Курил он неудобно — двумя пальцами, как держат не папиросу, а шомпол; и чуть-чуть отставлял локоть, как делают люди, у которых правое плечо когда-то было пробито. Волков увидел его через стекло, заметил это движение, и заметил, что заметил. Через минуту офицер бросил папиросу, потоптал её каблуком и пошёл по галерее в обратную сторону. Лица за стеклом было не разобрать.

— Поручик, — сказал Волков.

— Слушаю, ваше благородие.

— Кто это? — Волков не показал пальцем, но Заславский по направлению взгляда понял.

— У колонны курил? Капитан Стогов, ваше благородие. Из оперативного. Он сегодня дежурный.

— Из подчинённых подполковника Якубовича?

— Так точно.

— Спасибо.

Заславский больше ничего не сказал и не спросил. Это тоже был хороший знак для приёмной.

Стогов. Волков видел Стогова в первый раз и видел его, как видят человека, с которым ещё придётся работать. По походке, по тому, как тот держал папиросу, по тому, как нёс плечи, — это был человек, о котором сам Якубович мог бы сказать «свой по строю, не по характеру». У такого человека всегда есть, чем сыграть, если когда-нибудь понадобится; и Волков, отметив это, тут же убрал отметку из работы — для совещания она не годилась.

Чай он допил медленно.

Дверь в коридор открылась, вошёл другой адъютант, что-то отдал Заславскому, ушёл. Заславский глянул в листок, поднял глаза:

— Ваше благородие. В тринадцать сорок выйдете отсюда. До залы — два коридора и одна лестница. Я вас введу.

— Хорошо.

Волков сверился с часами. Карманные часы были рабочие, с потрескавшимся стеклом — те же, что в Артуре. До