— Там все сидят, — слабо возразила я, чувствуя, как сдаюсь. — Твоя Карина...

— Они увлечены разговором о новом проекте твоей мамы. Никто не заметил, что я ушел.

Конечно, не заметили. Он всегда умел быть тенью, когда хотел. Исчезать и появляться, как дым.

Тишина. Долгая, вязкая, тягучая тишина. Я стояла по одну сторону двери, чувствуя его присутствие по другую. Между нами была не просто деревянная преграда толщиной в несколько сантиметров. Между нами были три года молчания, океан боли, тысячи невысказанных слов, непролитых слез, несостоявшихся встреч.

А потом он постучал. Один раз. Тихо, почти неслышно. Костяшками пальцев по дереву.

Это был наш знак. Наш секретный код, когда он приходил ко мне ночью, крадучись по темному коридору, пока родители спали. Один тихий стук, означавший, что это он.

Мое предательское сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать. Рука сама потянулась к замку, пальцы задрожали на холодном металле. Щелчок — такой громкий в тишине — и дверь приоткрылась.

Секунда — и я, не давая себе времени передумать, схватила его за рубашку, чувствуя дорогую ткань и твердые мышцы под ней, и втащила внутрь. Дверь захлопнулась с глухим стуком, замок щелкнул, отрезая нас от остального мира.

4 глава

Мы стояли в крошечной ванной комнате, и воздух между нами был таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Я прижалась спиной к двери, а он — всего в шаге от меня, загораживая собой весь мир. Слишком близко. Невыносимо близко. Я слышала его дыхание — прерывистое, тяжелое, как у загнанного зверя. Чувствовала жар его тела, запах парфюма, смешанный с запахом кожи, который я узнала бы из тысячи.

Мое сердце билось так сильно, что я была уверена — он слышит каждый удар. Бум-бум-бум — как барабанная дробь перед казнью. Кровь шумела в ушах, заглушая все звуки. В груди что-то трепыхалось, как птица в клетке, что отчаянно бьется о прутья.

— Ася… — он сделал шаг ближе, и я инстинктивно вжалась в дверь сильнее, чувствуя, как дерево впивается в лопатки. — Боже, Ася, дай мне просто…

— Не подходи, — мой голос дрогнул, сорвался на хрип. — Не смей.

Но он не остановился. Его рука поднялась — медленно, словно он боялся меня спугнуть — и замерла в сантиметре от моей щеки. Не касаясь, но я чувствовала тепло его ладони, электричество, пробегающее между его кожей и моей.

— Ты стала такой красивой, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что у меня сжалось горло. — Такой… взрослой. Уверенной. Сильной. Ты так выросла за эти три года, а я…

— Не надо, — я зажмурилась, качая головой. Не хотела слушать. Не могла. Каждое его слово было как капля кислоты на открытую рану. — Саша, пожалуйста, не надо.

— Мне так жаль, — его голос сломался. — Ася, мне бесконечно, чудовищно, невыносимо жаль. Если бы ты знала, сколько раз я хотел вернуться, позвонить, написать… Сколько раз я стоял под твоими окнами, как последний идиот, не решаясь подняться…

— Стоял под окнами? — я резко открыла глаза, встречаясь с его взглядом. Черные омуты, в которых я когда-то тонула с такой готовностью. — Стоял, но не поднялся? Трус… Боже, ты просто трус…

Он вздрогнул, как от пощечины.

— Да, — просто сказал он. — Трус. Ты права.

Его покорность взбесила меня сильнее любых оправданий. Я оттолкнула его руку, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, горячая и опасная.

— Почему? — я смотрела ему прямо в глаза, и мой голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций. — Почему ты бросил меня? Так резко, так жестоко? Без объяснений, без… ничего? Ты просто исчез, Саша. Испарился, как будто тебя и не было. Как будто нас не было…

Он провел рукой по волосам — привычный жест, когда он нервничал. Несколько прядей упало на лоб, и мне пришлось сжать кулаки, чтобы не поправить их.

— Я боялся, — выдохнул он, и эти два слова повисли между нами как приговор.

— Боялся? — я не смогла сдержать горький смех. — Чего ты боялся, Саша? Что мама узнает? Что Виктор побьет тебе морду? Что он вычеркнет тебя из завещания или выгонит из списка акционеров?

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, отчаянное. — Я боялся, что испорчу тебя.

Тишина. Оглушающая, звенящая тишина. Я смотрела на него, не веря своим ушам. Мое сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой, отдаваясь болью в ребрах.

— Испортишь меня? — повторила я, чувствуя, как губы растягиваются в усмешке. Горькой, злой усмешке. — Серьезно? Это твое оправдание?

— Ася…

— А Карину ты не боишься испортить? — слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. Ревность — острая, жгучая — полоснула по сердцу. — Ее можно? Ее не жалко? Или она уже достаточно взрослая и испорченная для тебя?

— Не смей, — его голос стал жестким, но в глазах плескалась такая мука, что у меня перехватило дыхание. — Карина тут ни при чем.

— Конечно, ни при чем. Она просто твоя девушка. Которую ты привел в дом наших родителей. Которая сидит там, за столом, на моем месте…

— На твоем месте? — он сделал резкий шаг вперед, прижимая меня к двери своим телом. Не касаясь, но я чувствовала его всем своим существом. — Ты думаешь, кто-то может быть на твоем месте?

Его дыхание обожгло мою щеку. Сердце заколотилось так бешено, что я боялась — оно просто выпрыгнет из груди. Бум-бум-бум — как набат, как сигнал тревоги, как последний отсчет перед катастрофой.

— Ты это другое, — прохрипел он, и его голос был таким низким, таким интимным, что по моему телу прокатилась волна жара. — Не Карина, не кто-то еще. Никто и никогда. Ты — это ты, Ася. И именно поэтому я не мог… не могу…

— Что не можешь? — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Любить меня? Быть со мной? Что, Саша?

— Не могу с тобой быть. И не могу… тебя отпустить, — выдохнул он, и эти слова упали между нами как бомба. — Три года, Ася. Три чертовых года я пытался. И не могу. Ты везде. В каждой женщине я ищу тебя. В каждой песне слышу твой смех. Ты преследуешь меня, и я схожу с ума.

Мое сердце разрывалось на части. Каждый удар отдавался болью, каждый вдох давался с трудом. Я подняла руку, намереваясь оттолкнуть его, но вместо этого мои пальцы легли ему на грудь, чувствуя бешеный ритм его сердца под ладонью. Такой же безумный, как мой. Такой