То и дело мимо нас к передку проходят подкрепления: сначала густой рекой, постепенно поток истончается до отдельных взводов, а то и отделений. Фронт пожирает резервы как не в себя.

Понимаю, что такими темпами скоро дойдёт и до нас очередь.

В контратаку наши не идут и правильно делают: играя от обороны меньше потерь, но долго так продолжаться не может. Рано или поздно, как это было в реальной истории, японцы нащупают слабый участок и попытаются прорвать фронт.

Приходят первые сводки сражения: за сутки боёв самураи положили тысячу солдат. Само собой, больше всего врут на войне и рыбалке, но цифры впечатляют, за двадцать четыре часа полегла половина стрелкового полка, причём в основном от огня артиллерии, то есть не успев толком вступить в бой.

Наши боги войны не зря едят свои сухари и давятся холодным рисом с редкими кусочками мяса. С едой, конечно, в войсках не ахти. Порой доходит до того, что пехотинцы поголовно маются резями в животе и не могут идти в атаку.

На третьи сутки отмечаем усиление «стрелкотни» – явный признак, что японцы стали прорываться к нашим окопам. Их натиск не слабеет, готовы штурмовать любой ценой.

Кажется, наступает момент истины. В любую секунду стоит ждать вестового из штаба, но его всё нет и нет. Надеюсь, проблема не в вечной неразберихе и отсутствии координации между частями, а в том, что наверху считают, что мы пока не нужны.

Отправляю Цируса в сопровождении трёх бойцов на «передок», пусть провентилируют обстановку. В штабах могут толком не знать, что творится на фронте, я же позволить себе такой «роскоши» не могу. В конце концов, от нас до передовой считаные километры, иногда шальные японские снаряды рвутся поблизости.

Зам не успевает оседлать коня, как у нас делегация: двое верховых – прапорщик-пехотинец, с ним сопровождающий нижний чин.

Сообщают, что хотят поговорить со «штабс-ротмистром».

Иду навстречу «трудящимся».

Вижу, что обоих буквально шатает от усталости, лица серые и землистые, от шинелей за версту несёт порохом и дымом. Ну и глаза – такие точно не забудешь.

Но при виде меня и прапорщик и солдат тянутся в струнку. Явно из кадровых, не мобилизованные.

– Кто такие?

– Прапорщик Бубликов, семнадцатая рота двести пятнадцатого полка.

И фамилия говорящего, и его внешность к себе располагают, а двести пятнадцатый полк – наши старые знакомцы. Однако я памятую, какие неприятности творит в нашем тылу противник, и потому пускаюсь на небольшую проверку.

– Ротмистр Гордеев, отдельный эскадрон Нежинского драгунского полка. Как поживает командир девятнадцатой роты капитан Осипов?

– Простите, не знаю такого, – удивлённо смотрит на меня Бубликов. – До сего дня девятнадцатой ротой командовал капитан Верховцев.

– Точно, перепутал! – хлопаю себя по лбу я. – Да, так и есть, капитан Верховцев – такой высокий, стройный, в прошлом году его двадцатипятилетний юбилей отмечали.

Бубликов озадаченно чешет заросший подбородок, который явно не знал бритвы недели две.

– Виноват, господин ротмистр. Вы, верно, с кем-то перепутали капитана. Верховцев значительно старше, ему уже сорок семь, да и стройным его точно не назовёшь.

– Не надо извиняться, прапорщик. Это ты меня прости – небольшая проверка. Теперь вижу, ты тот, за кого себя выдаёшь. Слушаю.

Прапорщик понимающе кивает.

– Меня к вам ротный направил. Японцы уж больно прут: два раза чуть было окопы не взяли – чудом выбили оттуда. Просим прийти на подкрепление.

– А что сами?

– Не сдюжим, – опускает голову Бубликов.

– Ваш ротный, надеюсь, понимает, что у меня есть своё начальство? И что я обязан подчиняться приказам своего начальства?

– Понимает. Мы пытаемся связаться со штабом вашей бригады, пока ничего не выходит. Но если промедлим – японец проломит фронт на нашем участке и пойдёт вперёд, – его взгляд становится умоляющим.

Вот же ж… По сути, меня подводят под трибунал. Если сорвусь сейчас со своими людьми и отправлюсь на передок, затыкать потенциальный прорыв – с меня потом как минимум погоны сорвут, а по максимуму… Лучше вообще не загадывать.

Да, в настоящее время мы в резерве, но там, наверху, на нас могут иметься вполне определённые планы, и своим самоуправством я могу всё сорвать к такой-то матери… Но, с другой стороны, если прямо сейчас джапы разнесут позиции двести пятнадцатого полка и зайдут в тыл нашим… Будет звиздец! Причём очень конкретный!

Сверхосторожный Куропаткин прикажет всему фронту оставить рубежи, как это было когда-то в моём мире, будет очередной виток отступления и разгром. А разве ради этого я тут жилы тяну из себя и своих людей?

Нам нужна победа! И если ценой победы станут мои погоны, карьера, да хоть и жизнь! – плевать! Отдам всё!

Однако тупо подставлять своё начальство тоже нельзя.

– Поручик! – подзываю к себе Цируса. – Задача меняется. Теперь вы отправляетесь в штаб полка с донесением, что два взвода эскадрона были выдвинуты мной на переднюю линию для оказания помощи двести пятнадцатому пехотному полку.

Цирус не хуже меня понимает, во что мне обойдётся такое решение. В его взгляде широкий спектр эмоций: от переживаний за меня до восторга.

– Слушаюсь, господин ротмистр! Разрешите по возвращении тоже прибыть на передовую?

– Не разрешаю. Вы, как мой заместитель, должны принять под командование первый и четвёртый взвод и ждать дальнейших приказов.

С собой я намерен брать только пулемётчиков и штурмовиков. Разведка и хозобеспечение остаются в располаге. Если станет совсем плохо – привлеку и их, а пока пусть ждут. Чего – сам не знаю. Но точно не у моря погоды. Наверное, нового комэскадрона.

Надеюсь, если слечу с этой должности, Цирус её потянет.

Сборы много времени не занимают, мы и без того были готовы в любую секунду сорваться с места.

В последний момент появляется Соня. Через плечо у неё перекинута увесистая сумка санинструктора, позади верные лбы – санитары. Понимаю, почему она тут. Хочется отказать, но опять же – понимаю, почему нельзя. Сеча предстоит серьёзная, будут убитые, будут раненые – и я не хочу, чтобы мои «трёхсотые» плавно переехали в «двести», и готов биться за каждого бойца до последнего вздоха.

Как раз этот вздох и приходится давить в себе при взгляде на Соню.

Скоробут тоже отправляется вместе со мной в пекло и потому сразу получает от меня строжайший наказ: приглядывать за барышней и беречь как зеницу ока. Ну, да ему не привыкать, такими темпами скоро запишу в штатные «няньки» Софьи Александровны.

Выдвигаемся на передовую в сопровождении Бубликова. Тот постоянно держится возле меня и выглядит как побитый щенок, осталось только уши прижать к туловищу.

– Расслабься, братец, – говорю