– Мы. Только это не хунхузы, японцы переодетые. Засада. – Киваю на трупы наших несчастных предшественников на дороге. – Вот, подполковнику и двум подпоручикам не повезло.

Казаки снимают папахи, крестятся.

– Упокой, Господи, души воинские…

Мы с Соней тоже крестимся и шепчем молитву.

– Вахмистр, карандаш и бумага есть?

– Имеются, вашбродь. Только не обессудьте…

Казак протягивает мне огрызок химического карандаша и довольно мятый неровный лист бумаги.

Быстро набрасываю краткий рапорт о произошедшем на дороге для Николова. Упираю на то, что обе диверсии: и тигр-оборотень, и засада на дороге – звенья одного хитроумного вражеского плана, призванного помочь японскому наступлению и посеять панику и неразбериху в управлении нашими боевыми частями.

Эх… узнать бы, кто у японцев такой умник по части диверсий. Ну, да пусть этим контрразведка занимается, а моё дело – быть на переднем крае.

Ещё раз пробегаю текст глазами. Вроде всё написал, что имел сказать многоуважаемому Сергею Красеновичу.

– Рапорт надо доставить в штаб, подполковнику Николову из Управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба. В контрразведку, – уточняю я. – Найдёшь, кого послать?

– А то. – Вахмистр поворачивается к своим казакам. – Тырымов!

Тырымов прячет рапорт в папаху, козыряет и исчезает в кустах.

Мы с Соней и казаками выбираемся на дорогу, когда топот коня нашего гонца тает за поворотом. Лошадка Сони как ни в чём не бывало щиплет травку на обочине, переступая копытами.

– Господин ротмистр, – при посторонних Соня обращается ко мне по уставу. – Мы ведь сможем ехать вдвоём на моей лошади?

– Полагаете, Боливар вынесет двоих?

– Боливар?

– Не обращайте внимания, неудачный каламбур… – Похоже, в этом мире О'Генри ещё не написал свой знаменитый рассказ[1].

Беру лошадку Сони за повод, и в этот момент моя спутница внезапно начинает оседать. Еле успеваю подхватить девушку, не давая ей упасть на землю. Бледная, аж с прозеленью, глаза закатились, дыхание редкое.

– Соня! Сонечка!

Господи, что с ней? Неужели мясо проклятого нуппеппо так подействовало? Ведь сам же ей предложил попробовать!

Хм… но со мной всё в порядке, даже чувствую себя бодрячком, несмотря на ранение, потерю крови, отдавленную павшим в бою конём ногу и общую усталость после всех бурных событий этого суматошного дня.

Вахмистр деликатно кашляет в кулак.

– Что, Митрохин?

– Вашбродь, барышня – берегиня?

– Ну да. Есть такое дело.

– Лечила вас? – казак показывает на моё окровавленное плечо.

Утвердительно киваю.

– Так у них так бывает. Видать, много сил в ваше лечение вложила. Это как сон. Оклемается, всё будет в полном порядке.

– Откуда знаешь?

– У меня бабка берегиней была. Так у ней завсегда так было.

– Спасибо, успокоил, братец.

Вахмистр с ещё одним здоровенным казаком, этакой верстой коломенской, Курдюмовым вроде, помогают мне. Поддерживают Соню, пока я взбираюсь в седло, а затем поднимают её ко мне.

Втроём пристраиваем девушку на лошадиный круп прямо передо мной. Бережно поддерживаю такую приятную и дорогую сердцу ношу.

– Курдюмов, сопроводи их благородие до места. И гляди в оба по сторонам. Неизвестно, какие ещё сюрпризы впереди на дороге могут ждать.

Ох, вахмистр, ох, спасибо тебе!

– Благодарю. Митрохин! Удачи вам в бою.

Глава 2

В расположение эскадрона добираемся не скоро, для лошадки двойной груз – ноша тяжёлая, животное необходимо поберечь, а то придётся топать пешком.

Мне, конечно, Соня нравится и, кажется, дышу к ней я не очень ровно, только вряд ли смогу нести её на руках уйму километров. Хотя оно, конечно, романтика, но в условиях вражеской атаки – о таких вещах думаешь в последнюю очередь.

Так что медленно, зато верно, давая славной коняшке передохнуть.

Но успеваем вовремя, как раз к моменту, когда появляется ординарец из штаба полка с пакетом.

Соня приходит в себя, но пока ещё слишком слаба, чтобы идти самостоятельно. Её сразу подхватывает на руки Скоробут и аккуратно несёт в медпункт. Ничего говорить ему не нужно, он и так всё знает не хуже меня, так что за девушку можно не переживать. Всё будет в лучшем виде!

Взламываю сургуч, чтобы прочесть секретные ЦУ начальства.

Сбоку в нетерпении стоит мой зам – поручик Цирус. Судя по выражению лица, постоянно сжимающимся в кулаки рукам и подёргиванию щеки, нервничает. И не потому, что в любую секунду в бой. Это известие наоборот – обрадовало бы его. Просто в армии хорошо известна осторожность главкома Куропаткина, который слишком часто любил уходить на «более выгодные позиции».

Глупо ожидать, что наш эскадрон отправят кошмарить тылы неприятеля в момент, когда тот наступает по широкому фронту, но и тупо загонять в окопы – тоже не самое правильное решение.

– Ну что? – почти выдыхает Цирус, когда я аккуратно прячу лист в офицерскую сумку.

– Пока приказано находиться в резерве вплоть до особого распоряжения.

Поручик недовольно кривится, и я его понимаю. Бравый офицер уже мысленно примеряет на себя прозвище «тыловая крыса», и ему это не нравится. Мне тоже, хотя я бы с удовольствием посмотрел в глаза тому, кто так ляпнет. Зубов он точно не досчитается.

– Не переживайте, надолго это не затянется, – успокаиваю поручика я, памятуя о ходе событий в реальной истории.

– Поздравляю вас с ротмистром! – внезапно говорит он.

– Вижу, что новости летят быстрее звука, – улыбаюсь я. – Спасибо, поручик! Отметим это событие чуть позже, в более подходящей обстановке.

Эх, когда ещё будет эта самая подходящая обстановка?

– А пока распорядитесь привести эскадрон в состояние боевой готовности, – продолжаю наказывать я.

– Есть!

Откозырнув, Цирус убегает, а я отправляюсь в медпункт навещать берегиню.

Застаю Соню в полном здравии и кипучем приливе энтузиазма. Вижу, что подготовка к приёму раненых уже в самом разгаре. Кипятится инструмент, раскладываются бинты по «индивидуальным пакетам перевязочного материала» – такие принято хранить в специальных карманах шаровар.

Соне активно помогает парочка выделенных крепких бойцов: их задача эвакуировать раненых с поля боя и оказывать первую медицинскую помощь.

Сразу чувствую себя лишним.

При виде меня берегиня вопросительно поднимает взгляд.

Довольно киваю.

– Вижу, на вверенном вам участке, Софья Александровна, всё в полном порядке…

Она отвечает мне усталой улыбкой. Оклемалась наша санинструктор, но всё-таки не до конца. А ведь, по сути, я ей обязан если не жизнью, так здоровьем. Если бы не её дар, валяться бы мне сейчас в госпитале, пролёживая бока.

Где-то впереди гудит канонада, бухают взрывы. Слышны как «входящие», так и «исходящие». Пушек у наших, кстати, в три с лишним раза больше, чем у японцев, да и русская артиллерия всегда славилась умением воевать.

Первые сутки проходят относительно спокойно: пехота героически удерживает позиции, хотя самураи регулярно увеличивают натиск.