Дорого-богато.

Ничего не имею против воронов, да только Эстелла будто сливается с тканью в своих панталонах. И если бы не ее злющие серые глаза, уставленные на меня, я бы подумала, что она испарилась.

Хорошо, что нас только двое: мое платье занимает аж два сидения сразу, а я сама теряюсь в его многочисленных складках. Так что Эстелла тоже может вообразить, что едет рядом с платьем, а не с живым человеком.

Впрочем, за человека она меня и так не считает.

Интенсивно втягиваю носом воздух, потому что мне кажется… или я слышу запах еды?

Жареной курочки и овощей. Наверное от голода и не то почудится. Нарядить то меня нарядили, а вот покормить забыли…

Впрочем, я не в обиде. Сегодня все целый день на нервах. Тетя и сестры тоже ни крошки в рот не положили, все бегали от окна ко мне, чтобы рюши поправить или выбившийся волосок из прически.

Бедняжки.

Снова шумно принюхиваюсь. Нет, мне не кажется. Кто-то здесь припрятал еду и не хочет делиться!

— А манерам тебя совсем не учили, да? — Эстелла, положив ногу на ногу, покачивает ею и скептически смотрит на меня, приподняв бровь.

— О, — делаю вид, что спохватываюсь. — Кажется, у нас были разные учителя.

— Безусловно, — цедит та.

— Меня учили, что этикет, прежде всего — это уважение к ближнему, — склоняю голову набок. — Думаю, на уроках хороших манер ты не блистала.

— Что? — Та резко выпрямляется и садится.

— Или на них не рассказывали, что вести человека на поводке — это дурной тон? — невинно хлопаю ресницами, и снова в нос ударяет чарующий запах. — Кстати… а что вон в той корзинке?

Только сейчас заметила большую плетеную корзину, стоящую под сидением.

— Да, совсем забыла. — Эстелла вытаскивает корзинку и ставит ее рядом. — Нам же еще целых два часа лететь, надо бы подкрепиться.

Она срывает с корзинки белую салфетку и кладет ее себе на колени. Вынимает бутыль с водой и сливает немного на руки. Вытирает платком, вынутым из кармана невозможно облегающих панталон. Деловито достает кусочек курочки и миску, из которой валит пар. По запаху определяю, что это запеченные овощи.

А потом принимается с аппетитом жевать, словно не замечая меня. А я только слюну глотаю.

Кажется, она немного просчиталась с профессией. Ей бы очень подошла работа истязателя.

Отвожу глаза, чтобы не видеть ее едва заметную саркастичную ухмылку и то, как она смачно жует, чтобы вызвать у меня урчание живота. Впрочем, тот меня подводит: начинает петь рулады и выпрашивать хотя бы кусочек…

— И не совестно тебе? — не выдерживаю спустя несколько минут. Все-таки пытка едой — та, которую я точно не выдержу. — Могла хотя бы предложить мне что-то ради приличия.

— А ты попроси, — говорит та.

— Дай мне поесть, — твердо говорю я. — Пожалуйста, — добавляю не менее твердым тоном. Ведь даже собак во дворах не забывают кормить, раз уж на то пошло.

— На. — Эстелла роется в корзинке, а потом бросает в меня куриной ногой. Та прилетает прямо мне в грудь, и падает на подол платья, оставляя на розовой ткани два жирных пятна.

Посол его светлости смотрит на меня выжидающе. Наверное, ждет, что я расплачусь. Или хотя бы обижусь. Или — надуюсь и гордо приподниму голову, сделав вид, что ничего не замечаю.

Или — брошу курочку в ответ, прямо ей в лоб.

Я бы так и сделала, если бы не урчащий жалобно желудок. Кто я, чтобы ему отказывать?

Голод — страшная штука. Меня не кормили и по три дня… не знаю, как выжила. Поэтому беру куриную ногу и впиваюсь в нее зубами. До чего же вкусно!

— А еще что-нибудь у тебя есть? — спрашиваю с набитым ртом. На свой страх и риск. Впрочем, платье все равно уже безнадежно испорчено.

Эстелла застывшим взглядом смотрит на меня, потом протягивает миску.

— Можешь доесть, — бросает она и отворачивается к окну, как будто у нее внезапно пропал аппетит.

— Ну если ты не будешь, я с удовольствием.

Ем овощи прямо руками — ведь вилку мне не предложили. Да у Эстеллы наверное и не нашлось бы запасной — на меня не рассчитано.

По ее напряженному лицу и плотно сжатым губам можно предположить, что она недовольна. Слишком. Тем, что приходится терпеть мою компанию, делиться своей едой, слушать, как я смачно обгладываю кость, а потом облизываю пальцы, причмокивая.

— А подай-ка мне вон ту салфетку, — прошу, чтобы вытереть руки.

— А об платье? — скашивает она глаза. — Или ты собираешься его и дальше носить?

В голосе сквозит презрение.

— Вообще думала постирать и подарить тебе — у тебя ведь и такого нет, — спокойно говорю я.

— Какого — такого? — раздувает ноздри та.

— Да никакого, — пожимаю плечами. — Одни панталоны. В одном исподнем из дому выходить… стыд и срам!

Старательно копирую интонации нашей соседки, которая с кумушками вечно обсуждала моих троюродных сестриц и их порой слишком откровенные наряды.

В серых глазах Эстеллы что-то сверкает, а в правой руке загорается настоящий огонь.

5 глава

Завороженно смотрю на огонь. Интересно, он не жжется? И как долго Эстелла сможет продержать его в руке?

Красота какая.

— Еще одно слово… — шипит она, но тут же в сердцах тушит его о сиденье.

Салон наполняет запах гари.

— О… и не жалко? — С сожалением смотрю на край сидения, ткань которого обуглилась и потемнела.

— Тебе повезло, что его светлость приказал привезти тебя… живой.

По рукам бегут мурашки. Просто откуда ни возьмись подул сквозняк. Наверное, мы уже высоко-высоко в небе. Да уж, лететь еще два часа в холоде и не слишком приятной компании — такое себе удовольствие. Но наверное, это цветочки по сравнению с тем, что ждет меня вперед…

Плотнее прижимаюсь спиной к сиденью, обхватываю себя руками и… незаметно для себя засыпаю.

Просыпаюсь, когда карету резко дергает. Мы что… уже прибыли?

Смотрю в окошко. Мурашки бегут по всему телу. И на этот раз не от холода.

Там, внизу…

Нет, не королевство с разноцветными заплатками и голубыми лентами рек. И не пушистые белые облака, которые заполняют все