class="p1">— Улыбайся, да поприветливее, — елейно льет мне тетя слова в уши, но я знаю, как обманчив этот тон.

— Да, Маруська, улыбайся… — вторит Берта, но ее мамаша тут же шагает к ней и отпускает оплеуху, на мгновение забыв обо мне.

— Хватит так ее называть, тупица. Сама, что ли, не понимаешь?

Несмотря на свою тяжеловесность, она тут же бодро, будто в ее ноги-пирожки приделали пружинки, подскакивает ко мне, чтобы послужить мне живыми наручниками. А у меня и шансов убежать не было: Аида стоит на дверях, как исполинский истукан.

Ситуация в целом курьезная, но что-то в голосе тети меня насторожило. Он прозвучал как-то… по-особенному. Ну, не так, как обычно. Защитила меня еще. Вот дела! И ей будто все равно, что любимая младшая дочурка сейчас трет покрасневшую щеку, хлюпая носом.

Дальше происходит все головокружительно быстро. Меня выпихивают за порог так и не ставшего родным дома. Трюфеля нигде не видно. Я облегченно вздыхаю. Надеюсь, он не додумается показаться снова?

Это единственное, что меня сейчас беспокоит.

Родня вся подбирается, носики, подбородки кверху, сестры ступают по обе стороны от меня, как телохранители, тетя Клотильда — сзади. И мы чинно идем… к карете?

Нет, это не карета. Это золотистое нечто, кругленькое, похожее на профитроль с воздушным белковым кремом или конфетку, покрытую лимонной глазурью. Или нет… это луковица. Лук, обильно политый золотом, вы вообще видели такое? С запряженными… черными драконами.

Настоящие драконы. Которые летают — вон у них какие мощные перепончатые крылья, что убить могут одним взмахом.

Мы что, поедем… по воздуху?

Учитывая, что у золотой кареты-луковицы нет колес, вариантов не остается.

Интересно, а где ехали мешки с золотом? В луковичку все поместились? А может, в пастях у драконов? Тогда они уже не в пастях, а в желудках. Во весь их человеческий рост.

Ведь для этих чешуйчатых крылатиков нет ничего вкуснее, чем закинуться монетками. Кажется, в какой-то книге прочла. Ой, что будет, если мои мысли хотя бы наполовину правда… Тетя с ума сойдет.

И как они саму карету не сожрали по дороге — вопрос.

Может, спросить об этом… его светлость? Ну, когда он соблаговолит выйти наружу из своей золотой луковой обители.

Ведь терять все равно нечего.

Делаю вид, что сосредоточенно оглядываю подобие кареты и прилагающихся к ней шипастых ящеров, а сама то и дело смотрю вдаль, на дорогу…

Самвел... Где же ты?

«Я приеду за тобой, дорогая, как только освобожусь от королевских дел — отец хочет навязать мне трон, но я к этому не готов. Все, чего я хочу — быть с тобой».

Последнее письмо до всей этой котовасии. А потом — тишина.

Мысленно повторяю его слова, как заклинание. Вдруг сработает?

Сработало, да только не в ту степь. Не успеваю произнести последнее заветное слово от любимого, как карета-без-колес-похожая-на-лук вздрагивает, съеживается, будто в ее нутро залез паук, а потом оглушительно чихает!

Тетя Клотильда и сестры подскакивают на месте, дергаются в сторону. Аида наступает на платье Берты, та шипит, как злющая кошка, а тетя так и вовсе плюхается на задницу.

Великолепное зрелище.

Э-эй, Рианна, может, хватит глазеть, а пора взять ноги в руки и бежать? Но я даже не думаю в эту сторону. Куда мне тягаться с двумя драконами. Да они меня за пару секунд догонят! И я вовсе не хочу, чтобы они смяли эти прекрасные расфуфыренные рюши, розы и банты на моем платье.

Чтобы смяли — не хочу. А вот если сжечь надумают — это пожалуйста!

Вот правда. Предпочитаю показаться в одном исподнем даже перед бессовестным, беспринципным… покупателем, чем в этой конфетной обертке, из-за чего у меня словно на лбу написано: «деревенщина».

Карета чихнула так знатно, что подняла столб пыли. И когда она слегка рассеивается, я вижу, что она раскроилась на шесть частей. Как дольки апельсина. Или как лепестки золотого цветка, который решил, наконец, раскрыться.

— Бездонники бы тебя сожрали, глупая тарантайка! — кто-то смачно выругивается, а потом вылезает из того, что осталось от бедной золотой кареты и предстает перед нами во весь рост.

Пыль все еще в воздухе. Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть знатного гостя. Герцог?..

Но когда он делает несколько шагов вверх по ступенькам нашего крыльца, я вижу, что это… девушка.

3 глава

Нашему изумлению нет границ.

Нашему — потому что тетя с сестрами очень уж откровенно ахнули и отпрянули, будто увидели чудовище.

А это всего лишь девушка. Невысокая, подтянутая — я бы сказала, даже очень, одни мышцы. Будто вылепленная из глины или вырезанная из мрамора талантливым мастером, с идеальными пропорциями и выпуклостями. Все это великолепие подчеркивает обтягивающие темно-синие панталоны и такая же кофтюрочка, только с серебристо-черной эмблемой в виде ворона.

Наверное, платье она дома забыла.

Спешила, чтобы приехать… и забыла. Ну ничего, с кем не бывает.

А еще у нее короткая рваная стрижка и волосы такие интересные — светлые, будто щедро присыпанные пеплом. Глаза — стального оттенка, холодные и пронзительные. Высокие резко очерченные скулы делают ее лицо одновременно благородным и строгим. А тонкие губы сжаты так, будто их хозяйка запретила им улыбаться под страхом смерти.

Все это прекрасно и мило — особенно чихающая карета, — но меня интересует один вопрос…

— А где герцог Айрон? — озвучивает его тетя Клотильда, отряхивая от пыли свои многочисленные юбки, из-за чего она напоминает разросшуюся клумбу. Берта и Аида уронили челюсти, а в их глазах такая бездонная тоска, что мне даже становится их жалко.

Блондинка резким точным жестом отбрасывает упавшие на лицо волосы и смотрит на тетю так, будто сейчас ее испепелит.

Жгучим ледяным пламенем. Если такое вообще есть.

— Эстелла Райс, посол его светлости, — чеканит она, будто приносит присягу королю. — Прибыла за товаром.

Товар — это я. Почти забыла, разглядывая чудную карету, черных зубастиков с когтистыми лапами и эту забывчивую особу. Ее слова сбрасывают меня с небес на землю. Точнее — в тот мир, где я себе не принадлежу. Ну, почти. Ведь деньги еще не уплачены.

— Вот, вот она, — с придыханием подталкивает меня вперед тетя. Эстелла быстро осматривает меня с ног до головы, брезгливо сморщив маленький аккуратный носик.

Если честно, я с ней согласна. Мое платье — гадость. Но оно хотя бы есть…

— Руки, — вдруг требует она чеканным солдатским голосом, а я смотрю на нее,