беглец мог бы осмелиться испортить тщательно продуманное развлечение. Он подался вперёд в седле, его слегка раскосые глаза сузились, и рука нетерпеливо дёрнулась, указывая на мальчишку у обрыва.

– Остановите его! Он мне нужен живым!

Команда была подхвачена мгновенно. Один из загонщиков, стоявший сбоку, уже натягивал тетиву. Его движения были отточены, спокойны, без колебаний. Для него эта добыча не была человеком, а всего лишь целью, которую нужно было срочно обездвижить. А когда скрип натягиваемой тетивы закончился, практически сразу раздался сухой, короткий щелчок, и охотничья стрела сорвалась с тетивы.

Загнанный в это место паренёк даже не успел осознать, что произошло. Резкий удар обжёг ногу, будто в неё вонзился раскалённый клин. Он вскрикнул, тело дёрнулось, равновесие было потеряно. Раненная нога подкосилась, и он, не удержавшись, рухнул на колени, а затем – на бок, судорожно пытаясь отползти от края обрыва, видимо всё ещё надеясь на иллюзию спасения.

Инстинктивно он вытянул руку, хватаясь за ближайшее – за чахлый куст, росший у самой кромки обрыва. Пальцы вцепились в ветки, царапая кожу, и на мгновение ему показалось, что он спасён. Но этот куст был лишь обманом – его корни, истончённые временем и ветрами, едва держались в каменной крошке. Так что практически сразу раздался тихий, зловещий треск. Земля под кустом осыпалась, корни вырвались из камня, и вместо опоры куст стал тяжёлым грузом. Он дёрнул паренька за собой, вниз, туда, где не было ни камня, ни ветки, ни шанса. Глаза мальчишки расширились от ужаса, рот открылся в беззвучном крике, который тут же перешёл в пронзительный, отчаянный вопль. После чего тело беглеца-неудачника исчезло за краем обрыва, уносимое вниз вместе с кустом и осыпающимися камнями. И его панический крик оборвался также внезапно, словно его перерезали, и над пропастью вновь повисла тишина – тяжёлая, давящая.

Окружившие это место люди застыли в растерянности. Несколько камешков ещё долго срывались вниз, звеня и стукаясь о скалы где-то в глубине. Молодой же всадник, явно бывший главой этого бесчеловечного действа, медленно и достаточно напряжённо, выпрямился в седле, глядя в пустоту обрыва. На его лице буквально на мгновение мелькнула тень недовольства. Не сожаление… А именно раздражение… И всё из-за того, что эта охота закончилась совсем не так, как он планировал. А окружавшие это место величественные горы остались всё также безмолвны. Они приняли падение этого несчастного точно так же равнодушно, как тысячи лет принимали рассвет… Ветер и кровь… Вновь скрыв в своей глубине ещё одну сломанную человеческую судьбу…

Но тишина над обрывом продлилась не так уж и долго. Она была разорвана резким, злым вдохом – словно кто-то с усилием сдерживал ярость, прежде чем позволить ей вырваться наружу. Это тот самый молодой благородный резко дёрнул поводья, и конь под ним недовольно фыркнул, переступив с ноги на ногу, но всадник не обратил на это ни малейшего внимания. Его холёное лицо исказилось в гримасе, аккуратные черты словно заострились, а в глазах вспыхнул холодный, злой блеск. Это было не разочарование – это была уязвлённая гордость.

– Идиоты… – Глухо процедил он сквозь зубы. Все присутствующие вокруг него тут же напряглись. Егеря и загонщики виновато опустили взгляды, кто-то поспешно отступил на шаг, словно стараясь стать невидимым. Они уже прекрасно знали этот тон. Он всегда означал чью-то смерть.

– Я ясно сказал всем! Не дать ему умереть самому… – Голос благородного стал громче, резче, и в нём прозвучала ничем не прикрытая истерическая нотка. – Я хотел видеть, как этот грязный бастард умоляет меня о смерти… Хотел смотреть, как он понимает, кому принадлежит его жизнь!

Он резко повернул голову и уставился на того самого загонщика с луком. Тот побледнел, словно вся кровь разом отхлынула от лица. Лук выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на камни.

– Ты… – Юный господин указал на него пальцем, будто на вещь, которая стала его раздражать одним только своим существование. – Ты лишил меня этого удовольствия.

Загонщик упал на колени, почти сразу, как подкошенный.

– Господин!.. – Его голос сорвался, стал тонким, жалким. – Я… я лишь хотел угодить вам! Я стрелял, чтобы… Чтобы всё было именно так, как вы велели… Я не думал, что он… Что он сорвётся в это ущелье… Я всего лишь старался ради удовольствия хозяина!

Но несмотря на все его панические крики, эти слова не произвели никакого впечатления. А даже напротив… Лицо благородного перекосилось ещё сильнее.

– Запороть его кнутами! – Холодно сказал он, словно отдавал приказ о смене лошадей. – До смерти.

И эти слова молодого господина упали в окружающей его тишине тяжело и окончательно. Ни один человек вокруг не осмелился возразить. Двое крепких егерей тут же подхватили несчастного под руки. Тот завопил… Забился… Начал извиваться… Цепляться за камни… Оставляя на них кровавые полосы от сорванных ногтей.

– Пожалуйста! – Кричал он, захлёбываясь в панике. – Господин! Я служил вам верно! Я всегда… всегда…

Его голос оборвался, когда его потащили прочь, за ближайшую скалу, скрывшую происходящее от глаз благородного. А сам юный всадник уже отвернулся, словно происходящее просто перестало его интересовать, и небрежно продолжил:

– А вы все, – он обвёл остальных загонщиков ленивым, презрительным взглядом, – найдёте мне тело бастарда. Спуститесь в пропасть, перевернёте каждый камень. Я хочу доказательств, что этот грязный бастард мёртв. И если кто-то решит солгать… – он усмехнулся уголком губ, – то судьба этого идиота покажется вам лёгкой.

В этот момент из-за скалы раздался первый звонкий щелчок кнута. Звук был сухим, режущим, будто воздух рассекли ножом. За ним почти сразу последовал истошный, панический вопль боли. Он эхом отразился от скал, многократно усиливаясь, превращаясь в жуткий, ломающий слух хор. Кнут щёлкнул снова. И снова. Крики стали хриплыми, рваными, в них слышалась уже не мольба, а чистый, животный ужас.

Никто из присутствующих старался не смотреть в ту сторону. Егеря стояли, сжав зубы, и низко опустив головы. Кто-то побледнел, кто-то дрожал, но ни один не осмелился шелохнуться. Молодой благородный же сидел в седле спокойно, почти расслабленно, словно происходящее за скалой было лишь шумом, недостойным его внимания.

Даже окружающие их горы сейчас молчали. Они вновь стали свидетелями человеческой жестокости. Такой же мимолётной и ничтожной, как и те крики, что вскоре оборвутся, растворившись в холодном утреннем воздухе.

Приказ был отдан – и сомнений не осталось. Охота не закончилась. Она лишь сменила форму. И вскоре загонщики и егеря, ещё недавно уверенно державшие кольцо вокруг столь желанной для их хозяина жертвы, теперь заметались по склонам с иной, куда более отчаянной целью. Их лица побледнели, на лбах выступил холодный пот. Каждый из них прекрасно понимал, что