через заднюю дверь. Аграфена Петровна, наш бессменный начальник дворцовой разведки в накрахмаленном чепце, впорхнула в мою клетушку с таким видом, словно несла не поднос с пирожками, а бомбу с дымящимся фитилем.

Она поставила поднос на стол, звякнув фаянсом, и понизила голос до шепота, от которого у меня мурашки побежали по спине.

— Беда, Максимка. Генерал-то наш, Матвей Иванович, нынче у вдовствующей Императрицы кофе кушал.

Я отложил чертеж зарядного ящика. Ламздорф и Мария Федоровна — сочетание само по себе взрывоопасное. Генерал ненавидел «бабье царство», но умел виртуозно использовать материнские страхи в своих целях.

— И о чем шла речь? — спросил я, стараясь казаться равнодушным.

— О Князеньке. — Старушка испуганно перекрестилась. — Сама не слышала, Катька-горничная сказывала, что генерал так убедительно вздыхал, аж посуда звенела. Мол, Николай Павлович совсем от рук отбился, голову потерял, фантазиями опасными увлекся. Хочет, говорит, на войну бежать. К самой границе, под пули.

Я скрипнул зубами. Старый лис. Он понял, что Александр занят подготовкой к войне и может пропустить очередную жалобу мимо ушей. Поэтому Ламздорф пошел к матери. Он не стал жаловаться на «инженерию», он доложил о «безрассудстве». Он знал, куда бить.

— А Императрица что?

— В гневе, Максимка. Велела вызвать Николая Павловича к себе немедля. Сейчас побегут за ним.

Аграфена исчезла так же быстро, как появилась, оставив меня наедине с холодеющим пирожком и горячим осознанием провала.

Если Николай войдет в покои матери сейчас, на эмоциях, после нашего спора, он наговорит лишнего. Он потребует отправить его в армию. Мария Федоровна, потерявшая мужа в Михайловском замке при весьма темных обстоятельствах, панически боялась за сыновей. Она запрет его. И заодно прикроет нашу лавочку, решив, что именно «железяки» внушили мальчику эти опасные мысли.

Нужно было действовать на опережение.

Я схватил лист бумаги, перо и рванул к Федору Карловичу.

Управляющий пил чай в своем кабинете, блаженно щурясь на скупое зимнее солнце. Мое появление разрушило идиллию.

— Герр Максим? Что случилось? На вас лица нет.

— Федор Карлович, срочно. Жизненно важно. Эта бумага должна попасть к Марии Федоровне до того, как туда войдет Великий Князь.

Управляющий поперхнулся чаем.

— Вы в своем уме? Я не могу врываться к вдовствующей Императрице!

Скажите, что это касается безопасности поставок из Тулы. Скажите, что это вопрос государственной казны.

Я быстро писал, почти царапая бумагу. Это была не просьба о помиловании. Это была сухая, циничная «Инженерная записка о критической роли Великого Князя Николая Павловича в обеспечении оборонного заказа».

Я не писал о его желаниях или чувствах. Я бил фактами.

«…Производство нарезных штуцеров в Туле находится на критическом этапе отладки. Личное участие Его Высочества в контроле качества и утверждении образцов является единственной гарантией своевременной поставки вооружения в Действующую армию. Без его надзора проект внедрения гальванической защиты стволов будет заморожен, что повлечет убытки в размере…»

Я намеренно сгущал краски, превращая пятнадцатилетнего подростка в незаменимый винтик военной машины.

— Передайте, — я сунул записку управляющему. — Федор Карлович, от этого зависит, будем ли мы с вами здесь работать через месяц или пойдем по миру.

Он посмотрел на меня, вздохнул, поправил парик и, взяв бумагу двумя пальцами, поспешил к выходу.

Я остался ждать в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене.

Через десять минут по коридору прошел Николай. Он шел быстро, чеканя шаг, лицо его было каменным. Он даже не заметил меня, скрывшись за тяжелыми дверями покоев матери.

Время потекло медленно, как гудрон.

За дверями не было слышно криков. Там шел разговор, исход которого был предрешен. Мария Федоровна прочитала мою записку? Наверняка. Подействовала ли она?

Я надеялся, что она увидит в этом аргумент, чтобы оставить сына при себе. Но я просчитался в другом.

Двери распахнулись через двадцать минут.

Николай вышел. Он не шел — он брел. Его плечи были опущены, а лицо стало серым, словно присыпанным пеплом. В глазах стояла пустота.

Я отлепился от стены и шагнул ему навстречу. Он поднял на меня взгляд, но не увидел.

— Домой, — глухо сказал он, проходя мимо.

Ни слова больше. Я пошел следом, стараясь держаться на шаг позади, как тень.

Уже позже, собирая обрывки слухов, я восстановил картину. Мария Федоровна устроила не скандал, а сцену высокой трагедии. Она рыдала. Она напоминала ему об отце. Она сказала, что не переживет, если ее сын погибнет в какой-нибудь канаве. А потом жестко, властью матери и Императрицы, запретила ему покидать Петербург. Моя записка сыграла свою роль — она подтвердила, что он нужен здесь, но Мария Федоровна повернула это по-своему: «Вот видишь, ты полезен государству и в тылу, не смей бросать обязанности ради мальчишеской бравады».

Но самое страшное началось на следующий день.

Ламздорф, этот старый стратег, не стал почивать на лаврах. Он понял, что запрет матери — это только полдела. Энергию Николая нужно было куда-то деть, иначе она снова выплеснется в бунт.

И он предложил «лекарство».

Усиленная строевая подготовка.

Для Николая (а заодно и для Михаила, попавшего под раздачу за компанию) начался персональный ад. С шести утра — плац. Фрунт, маршировка, ружейные приемы до звона в ушах, до стертых в кровь ног.

— Выше колено, Ваше Высочество! — долетал до меня голос Ламздорфа через открытое окно мастерской. — Носок тянуть! Корпус прямо! Вы не на прогулке, вы будущий офицер!

Я смотрел на это из своего окна и понимал, что мы попали в ловушку. Мария Федоровна, желая уберечь сына от войны, невольно стала союзницей Ламздорфа. Генерал получил то, о чем мечтал — полный и тотальный контроль над временем и телом воспитанника. Теперь Николай приходил в свои покои только затем, чтобы упасть на кровать. Никакой гальваники. Никаких чертежей.

Ламздорф торжествовал. Я видел его на плацу — он ходил гоголем, похлопывая себя перчаткой по бедру. Впервые за полгода на его губах играла улыбка. Он вернул своего «оловянного солдатика» в коробку.

Николай молчал три дня.

Это было страшное молчание. Он выполнял команды безупречно. Он ел, пил, молился, маршировал. Но он перестал быть человеком. Он превратился в функцию. Идеальный механизм, лишенный желаний.

Я пытался перехватить его взгляд, когда он проходил мимо флигеля, но он смотрел сквозь меня. В его ледяном спокойствии читалось: «Ты хотел, чтобы я остался? Я остался. Наслаждайся».

На четвертый день, когда я уже собирался гасить лампу и уходить в запой от бессилия, дверь мастерской тихо скрипнула.

На пороге стоял