– А его саквояж?

– Если хочешь. А я потащу твоего глупого блондина. Считай это запоздалым подарком на Бастардов день, сестричка.

– Ах да, ты ведь пропустил последний.

– Был занят войной. Не сомневаюсь, твой бог поймет. Я почти посвятил ее Ему.

Пенрик возражал, но оказался один против троих – и в итоге был водружен на спину Аделису. Ноги того подогнулись, затем выпрямились.

– Тяжелее, чем кажется, – проворчал он.

– Уверен, что справлюсь сам… – начал Пенрик, на что Никис и Аделис хором ответили: – Пенрик, замолчи.

Никис подумала, что Дездемона присоединилась бы к хору, если бы могла.

Тени в расщелине приобрели пурпурный оттенок. Этот неровный отрезок пути был трудным по любым меркам. Никис и Аделис берегли дыхание, однако Пенрик продолжал болтать, рассказывая что-то на вельдском, пока Аделис не пригрозил сбросить его с холма. Голова Пенрика опустилась Аделису на плечо, и остались только звуки закатных холмов: гудение мелких насекомых, пение соловья, хруст земли и камней под ногами, а потом едва слышное хлопанье крыльев летучей мыши. Когда они выбрались из расщелины, в десяти футах над ними пролетела сова, раскинув крылья в полной тишине, и Никис заметила, как сверкнули белым зубы Пенрика, который посмотрел вверх и улыбнулся.

Ей в голову пришел вопрос. К счастью, она знала, кому его задать.

– Дездемона, если бы Пенрика убили, – ужасная мысль, – и тебе пришлось бы прыгать, кого бы ты выбрала? Если демон всегда выбирает самого сильного человека поблизости, это был бы Аделис, верно?

Аделис дернулся, сбавил шаг, чтобы поправить соскальзывающего пассажира, и двинулся дальше. В темноте Никис не видела его лица, но догадывалась, что это настоящий этюд ужаса.

– Нет, дитя, – ответила Дездемона. – Это была бы ты.

При этих словах Аделис резко остановился. Никис тоже остановилась.

– Я! Но почему я?

– Мы провели с Пенриком одиннадцать лет, и он оставил на нас серьезный отпечаток своей личности. У нас просто не было бы выбора.

Пенрик выдохнул, и Никис увидела слабый сапфировый блеск его расширившихся глаз, но в кои-то веки он промолчал. Мгновение спустя они продолжили путь.

Сзади не доносилось звуков погони.

По мнению многих людей, молить Бастарда о чем-либо значило напрашиваться на неприятности, но Никис подумала, что благодарственная молитва за Его лучшие дары будет весьма уместной. Она мурлыкала себе под нос старый хвалебный гимн, когда они выбрались на более ровную тропу.

– Пой вслух, – попросил Пенрик со своего насеста. – Я никогда не слышал его на седонийском.

Она посмотрела вверх – и обнаружила, что верха больше нет: впереди земля уходила вниз, в бархатную темноту, чтобы через сто миль вновь подняться, словно черное одеяло, скомканное на горизонте. Обещание Орбаса.

– Достаточно далеко, – пропыхтел Аделис и опустил свою ношу.

Они расположились на каменистой земле, под россыпью звезд. Никис передала по кругу флягу с водой.

Затем выпрямилась и запела старинные слова, как просил Пенрик. Аделис басом подхватил напев, чего не делал с тех пор, как они в детстве пели в храме, до того как произошло… все. Пенрик что-то довольно пробормотал, а потом, по просьбе Никис, запел собственный гимн на родном вельдском, слабым, но удивительно верным баритоном.

Его слова звучали странно и сладко, и так, делясь тайнами, они пением встретили восход луны.

Последний танец Миры

I

Никис тревожилась из-за чародея.

Два дня назад они отыскали эту маленькую ферму в холмах, представив свою потрепанную компанию как супружескую пару и их друга, который потянул лодыжку, когда они заблудились на каменистых тропах в темноте. Никис полагала, что их деньги говорили убедительнее, чем они сами. За небольшую, на ее взгляд, сумму фермер с женой уступили им свою беленую спальню, перебравшись на сеновал, а детей-подростков отселили в конюшню. Никис опасалась, что это сельское гостеприимство причинит фермерам намного более серьезные неудобства, если сюда доберутся имперские преследователи. Держа в руках поднос, она толкнула бедром дверь спальни и вошла внутрь.

Просвещенный Пенрик покорно лежал в кровати, как было велено, но не спал. Приподнявшись на локте, он моргнул потускневшими синими глазами и одарил Никис одной из своих странных, милых улыбок. Словно не оказался на краю гибели три ночи назад, защищая Никис и ее брата Аделиса.

– А. Снова еда. Уже?

– Уверена, что ты в ней нуждаешься. Или Дездемона. – Пускай Пенрик был одним из этих возмутительных длинных, тощих людей, которые могли есть, как лошадь, и совсем не набирать вес, однако Никис полагала, что его демон хаоса, обитавший внутри, словно вторая личность – очень сложная вторая личность, – также черпал ресурсы из его тела.

– Ты ведь должен есть за двоих?

– М-м, возможно. Погоди, я могу встать…

– Ляг обратно! – хором скомандовали Никис и Дездемона. Поскольку Дез говорила ртом Пенрика, эффект получился весьма странный, но Никис подумала, что начинает к этому привыкать. – Слушай своего демонического врача, – сказала Никис, а Дез добавила: – Да, и свою очаровательную сиделку. Она знает, как обращаться с больными.

– Когда это вы успели объединить силы? – пробормотал Пенрик.

Никис поставила поднос на умывальник, передвинула его к кровати, взбила подушки и позволила Пенрику сесть.

– Эй, не надо кормить меня с ложечки!

– Это не суп, так что с ложечки не получится.

Никис плюхнулась рядом с ним, намазала козий сыр на крестьянские лепешки из муки грубого помола, добавила нарезанный лук, скатала все это и принялась кормить Пенрика, периодически давая ему запить еду разбавленным вином. Пенрик попытался взять стакан в одну руку, но в итоге ему пришлось использовать обе, потому что они дрожали. Он покосился на Никис сквозь свои возмутительно длинные светлые ресницы.

Не в первый раз Никис задумалась, что именно произошло, когда вражеский чародей, которого Пенрик одолел в той странной сумеречной схватке, попытался разорвать его сердце внутри тела, и сколько магии приходилось с тех пор непрерывно применять Дездемоне, чтобы заставить это сердце продолжать биться. Их с Аделисом отец, старый генерал Арисайдья, пережил полдюжины кровавых военных кампаний, чтобы умереть от внезапного сердечного приступа. Этот последний, смертельный удар не оставил на нем никаких следов. Больные сердца пугали Никис.

Она закончила скармливать свое кулинарное подношение не слишком сопротивлявшемуся пациенту. То, что Пенрик задыхался после еды, говорило намного больше, чем его прерывистые заявления о том, что он поправился. Никис проверила высокохудожественную повязку на его правой лодыжке, главным назначением которой было напоминать, какую ногу он предположительно повредил, и затянула ее.

Скромный светлый узел