Коган отобрал фляжку, с сожалением понюхал содержимое фляжки и все же закрутил крышку.

Они спали, тесно прижавшись друг к другу, положив в середину раненого Буторина и профессора. И все же ночью почти никто не спал. Всех трясло от холода. К утру группа поднялась немного отдохнувшей. Взошло солнце, и снова воздух стал густым и колючим, пахнувшим пылью, полынью и горелой глиной. Небо, белесое и безжалостное, казалось, придавило к земле все живое. И снова четыре фигуры, темные и оборванные, двинулись через этот вымерший мир, как призраки.

Впереди снова шел Коган. Теперь пулемет нес он сам, потому что Сосновскому приходилось помогать то Буторину, то геологу. Сегодня Виктор шел уже сам. Жар понемногу спал, и он, опираясь на самодельный костыль, шел медленно, но уверенно. Его лицо, покрытое щетиной и пылью, было маской усталости. Левая рука в пропитанном кровью рукаве гимнастерки была туго перевязана и висела на груди. За ним, неся на плече три «шмайсера» и почти пустой вещмешок, шагал Сосновский. Его глаза, впавшие от бессонницы, лихорадочно блестели. Замыкал шествие по-прежнему ученый в разорванном гражданском пиджаке. Он шел, почти не поднимая ног, но все же нес запас патронов к пулемету и автоматам. Они шли молча, берегли силы. В ушах стоял гул от жажды, губы потрескались и кровоточили. Степь колыхалась в мареве, и казалось уже, что сейчас, как в пустыне, начнут мерещиться то синие прохладные озера, то тенистые сады.

Внезапно Коган, шедший чуть впереди, резко опустил руку. Все замерли и опустились, вжимаясь в горячий грунт. Сквозь свист ветра в ушах до них донесся новый, металлический звук — отдаленный, но четкий гул мощного мотора и лязг железа.

— Железная дорога, — сипло прошептал Сосновский.

Они поползли вперед, к гребню невысокой балки. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах, несмотря на зной. Внизу, точно ржавая змея, лежала одноколейка. И на ней стоял длинный, вагонов в двадцать, эшелон, состоящий из вагонов-«теплушек» с зияющими проемами дверей. Но не это было самым страшным. К составу, поднимая тучи пыли, подъезжали крытые грузовики. Из них под крики охранников и лай овчарок выгружали людей. Гражданских. Это были женщины, старики, дети. Молодых женщин и ребятишек, плачущих и испуганных, немцы прикладами отделяли от общей массы и грубо заталкивали в вагоны. Двери теплушек захлопывались с сухим, зловещим стуком. Людей набивали так плотно, что казалось, деревянные стенки вот-вот треснут. Воздух наполнился смесью рева моторов, отрывистых команд на ломаном русском, детского плача и лая собак.

Коган судорожно сглотнул, его пальцы впились в сухую землю.

— Детей… — выдохнул он, и в этом слове была вся бездна горя.

Аристарх Максимович, забыв про осторожность, приподнялся, его глаза за стеклами очков были полны ужаса и непонимания. Он смотрел на эту картину как на извержение вулкана — стихийное бедствие, не укладывающееся в рамки человеческого разума. Наверняка он в этот момент остро вспомнил и о своей семье, о своих переживаниях.

Наконец, когда последний вагон был набит до отказа и заперт, раздался резкий свисток. Эшелон со скрежетом и лязгом дернулся с места и, пыхтя, пополз на запад, увозя в своем чреве людей. На путях остались несколько десятков человек — те, кого не взяли: пожилые женщины, несколько стариков. Они стояли, растерянные и притихшие, глядя вслед уходящему поезду, увозившему их детей и внуков.

И тогда эсэсовцы в низко надвинутых на глаза касках с короткими автоматами наперевес, еле сдерживая рвавшихся с поводков овчарок, погнали эту группу. Не к грузовикам, а в сторону, к старому, заброшенному песчаному карьеру, чьи желтые осыпающиеся склоны зияли рядом, как незаживающая рана.

Четверо лежавших на гребне замерли, охваченные предчувствием, леденящим душу. У каждого сердце колотилось так, что, казалось, его стук был слышен сквозь шум ветра.

Немцы построили людей на краю обрыва. Тесной, беспомощной кучкой. Старухи в платочках, старики в выцветших картузах. Они не кричали, лишь тихо, по-стариковски, вздыхали. Прозвучала короткая, отрывистая команда. И тут же, сухо и деловито, затрещали очереди. Два пулемета, установленные на сошках, выплевывали длинные очереди. Словно порыв шквального ветра ударил по группе людей. Они падали, как подкошенные колосья, молча, беззвучно, лишь слышен был глухой шлепок тел о песок. Пыль поднялась столбом, смешиваясь с дымом от выстрелов. Люди падали, и скатывались по песчаным склонам вниз, и там замирали. Некоторые еще были живы. Они корчились внизу, пытались подняться, протягивали руку. А сверху их добивали новыми очередями. Всех. До единого.

Буторин, не в силах сдержаться, сорвал с плеча автомат раненой рукой. Но железная рука Когана тут же придавила его к земле.

— Тише, Витя, не дури! — Его шепот был похож на скрежет стали. — Лежи! Лежи, черт тебя дери!

В глазах Витольда стояли слезы от бессильной ярости. Он видел, как немецкий офицер, небрежно покуривая, прошелся вдоль груды тел и точечными выстрелами из пистолета добивал тех, кто шевелился. Буторин закрыл глаза и уткнулся лбом в горячую землю. Его рана горела огнем, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось в душе. Геолог отвернулся, и его вырвало. Он лежал, уткнувшись лицом в колючую траву, и его плечи судорожно вздрагивали.

Снизу, из карьера, еще долго доносились редкие выстрелы. Потом стихли и они. Воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь натужным лаем собак и грубым смехом немцев, убирающих оружие. Оперативники лежали, не в силах пошевелиться, прикованные к земле свидетельством чудовищного, немыслимого зверства. Они были солдатами, они видели смерть, но это была не война. Это был конвейер смерти, холодный, расчетливый ад, разверзшийся после ясного августовского дня в донской степи.

Буторин первым поднял голову. Его лицо было серым, как пепел.

— Ползем назад. — Его голос был глухим и безжизненным. — Запомним это. Запомним всё. И живыми дойдем. Чтобы рассказать.

Они поползли прочь от этого места, от этого смрада смерти и пороха. Они уползали, и каждый знал, что этот день, этот час, этот запах смерти, крови невинных навсегда останется в них незаживающей раной, самым страшным уроком, напоминающим о том, с кем они воюют. И за что.

Глава 8

— Мне кажется, я вижу Волгу, — стоя с биноклем на холме, заявил Сосновский. — Или это воздух так струится и кажется водой.

— Может, и воздух. — Коган старательно перематывал портянку. — А может, и не мираж. До Волги всего около тридцати километров. Что там в округе делается? Немцев не видно?

— Нет, на дорогах никого, хотя я и дорог тут не вижу. А вот что я