посмотрел на обер-лейтенанта и его солдата. Оба присели на корточки, раскорячились на земле, с ужасом глядя на то, как вся эта балка превращается в сплошной огненный смерч.

— А, мать вашу! — в полный голос крикнул Сосновский, зная, что его никто не услышит.

Он выхватил из-под бедра пистолет и выстрелил в офицера. Тот моментально повалился на бок и замер. Солдат не услышал и не понял, что произошло. Сосновский прицелился и выстрелил еще два раза. Солдат оглянулся и рухнул в нелепой позе на дорогу. Пришлось вылезать наружу и подбегать к мертвому офицеру, чтобы забрать документы. Объяснять и кричать товарищам, чтобы это сделал кто-то из них, было бесполезно. Все горело и взрывалось. Жар стоял такой, что, казалось, сейчас на голове загорятся волосы. Сосновский поспешно снова забрался на место водителя и развернул бронетранспортер. Он гнал его по дороге назад, к тому броду, который наметил Буторин. Гнал и орал во весь голос русские песни про «дубинушку» и «из-за острова на стрежень». Остановил он бронетранспортер только в лесочке в пойме речушки, где их было не видно со стороны дороги и с противоположного берега.

— Вот это дали наши копоти! — крикнул Коган, когда затих мотор бронетранспортера и вокруг наступила тишина. — Посмотрите, какой дымище стоит. Все небо заволокло в округе!

— А что там с проверкой документов? — спокойно спросил Буторин. — Нас заподозрили?

— Кто заподозрил, тот уже никому ничего не расскажет, — успокоил Виктора Сосновский. — Мне кажется, эти документы с моей физиономией в комплекте могут еще сработать разочек-другой, когда другого выхода не будет. Но как нам наши летуны сегодня помогли. Прям в темечко хочется каждого расцеловать.

— Не всех, Миша, — вдруг каким-то странным голосом сказал Коган, стоя в кузове и глядя на клубы дыма.

Все сразу обернулись и замолчали. В степи горел и дымил хвост разбившегося самолета. Даже на таком расстоянии было понятно по хвостовым стабилизаторам, что это советский бомбардировщик Пе–2. Самолет только что сбили, но в воздухе не было видно куполов парашютов. Значит, летчики погибли вместе со своей машиной. Оперативники и геолог стояли молча, мысленно произнося слова благодарности летчикам за их подвиг, за то, что своим подвигом они не только врагу нанесли страшный урон, но и фактически спасли своих товарищей здесь, в тылу. Вечная вам память, герои.

Буторин решил, что здесь, в этом укромном месте, стоит провести сутки. Возможно, что сейчас по тылам немецкой армии пустили рейдовые группы, которые ищут неуловимый бронетранспортер, на котором разъезжают русские диверсанты. Накал поиска всегда приходится на первые дни, и только потом он спадает и все превращается в рутинное мероприятие. То, что произошло совсем недавно, оперативники расценивали как простое везение.

— Везения не бывает в природе, — неожиданно включился в ночной разговор под звездами Витольд. — В природе все взаимосвязано, природа — это прежде всего система. Деятельность человека — это тоже система. Весь мир — многоуровневая система. Знаете основной закон природы, с которым знаком каждый естествоиспытатель, но не всегда о нем знают люди других профессий или видов деятельности? Это закон причинно-следственной связи. У всякого явления есть причина. И у каждого явления существуют последствия. Ветер дует не просто так — это продукт взаимодействия многих факторов. И каждый из них тоже продукт взаимодействия других факторов этой системы. А второй закон природы звучит так — причина никогда не бывает одна. У всякого явления существует набор взаимодействующих причин. Так что ваше везение — это лишь закономерный результат определенных факторов, которые и привели к нему.

— Например? — улыбнулся Коган. — Пролейте свет на этот вопрос!

— Почему вам везет, почему вы уже долгое время выполняете самые сложные, как я понял, задания командования. Потому что вы приобрели опыт в предыдущих ваших делах, у вас есть природные данные, так сказать, показания к этому виду деятельности. Вы неосознанно, почти интуитивно выбираете тот или иной способ достижения результата, совершаете тот или иной шаг на войне, потому что они подготовлены вашим опытом, вашим умением оценивать ситуацию. И все, что вы называете результатом везения, является всего лишь результатом сочетания различных факторов-причин.

— Вот так! — развел руками Сосновский. — И никакой вам романтики, и полета фантазии, и веры в сверхъестественное. Голый прагматизм, основанный на чисто научной теории. Сухой и безжалостной! А ведь так приятно было ощущать себя счастливчиком, баловнем судьбы, везунчиком, которого оберегает само небо или другие сверхъестественные силы. И вот на этой грустной ноте, в состоянии переживания краха всех мечтаний и душевных порывов, я иду спать, потому что через два часа мне менять на посту Бориса.

— Да, — неожиданно сказал Буторин, когда они остались с Витольдом вдвоем. — А ведь даже такой сухой прагматик, как вы, имели семью, любили жену и дочь, были счастливы, как и любой другой человек вне науки, вне ваших сухих догм и доказательств.

— Странно, но работа и семья не смешиваются, — ответил геолог. — Они взаимно дополняют друг друга. Счастлив в семье — и работа спорится, ты спокоен за свой тыл и полностью отдаешься работе. И наоборот, когда у тебя все ладится на работе, когда там ты на коне и делаешь то, что любишь, без чего не мыслишь себя, то и в семью ты несешь счастье, покой и уверенность. Наверное, так устроена природа. Еще со времен каменного века, когда добытый мамонт, что есть результат работы мужчины, приносит счастье, сытость и тепло в виде шкуры для его семьи.

Аристарх Максимович говорил с иронией, а сам вспоминал события тех лет. Лето 1941 года застало его в сердце Гоби, среди раскаленных, пылающих песков, под лучами расплавленного золота солнца. Витольд тогда был поглощен поисками признаков месторождений нефти и газа, когда до него докатилась весть. Не по радио, его здесь не было, а с оказией — с попутным грузовиком, шедшим из Улан-Батора. Аристарх Максимович хорошо помнил лицо шофера в тот момент, когда он рассказывал. Оно было землистым и испуганным: «Война».

Для профессора Витольда мир раскололся надвое, как трещина, внезапно разверзшаяся под ногами. Одна половина — это жаркая, безмолвная пустыня, каменные слои материнской породы, ее окаменелости, терпеливо ждущие миллионы лет, чтобы рассказать свою историю. Другая — Рига. Рига в мае, утопающая в зелени каштанов. Его кабинет с видом на улицу Элизабетес. Стоящая на подоконнике герань, за которой ревностно ухаживала его дочь Катя. Его жена, Анна, зашивающая перед сном белую блузку, ее светлые волосы падают на щеку. Их квартира, пахнущая кофе, свежей выпечкой и старыми книгами. Это был мир уюта, порядка и тихого счастья, мир,