Теперь этот мир был отрезан. Отрезан огненной чертой фронта. Письма не доходили. Телеграммы возвращались. Он помнил, как метался тогда по лагерю. Седовласый, интеллигентный, всегда такой собранный, степенный ученый, он метался словно раненый зверь. Он пытался представить: куда они могли эвакуироваться? К родственникам в Псков? В глубь России? Но слухи, страшные, обрывочные, ползли о стремительном наступлении немцев, о котлах, об оккупации. А если не успели, если семья осталась в Риге? А там теперь фашисты! Что с ними будет, что с ними будет?

Месяцы шли. Он вернулся, его отозвали. Но не в Ленинград, куда перебрался его институт, а в прифронтовой город, превращенный в штаб. Он делал что-то полезное — консультировал по геологии рабочие проекты для строительства укреплений, но душа его была там, в неведомой тьме, поглотившей его семью. Он стал молчалив, суров, его лицо покрылось сеткой новых морщин.

И вот недавно, буквально два дня, когда он, пытаясь скрыться от немцев, добрался до своей двоюродной тетки Матрены в Сергиевское, он вдруг получил надежду. Зыбкую, трепещущую, но надежду, которая вернула его к жизни. Женщина сунула ему в руку крошечный, истрепанный клочок бумаги, сложенный в несколько раз. Клочок, который еще в 41-м году ей передал солдат, приезжавший на побывку после госпиталя. И все это время записка ждала Аристарха, потому что Матрена не знала, где его искать, не знала ни его адреса, ни адреса института.

Он развернул его дрожащими пальцами. Ее почерк. Мелкий, аккуратный, но торопливый, сбивчивый. Чернила были фиолетовые, чуть расплывшиеся, будто от капли воды — или слезы.

«Аристарх, родной. Немцы близко. Уезжаем с Катей. Не знаем куда. Пытались на восток, поезда бомбят. Решили пробиваться в Ленинград, к твоему институту, думали, там окажут помощь. Целуем крепко-крепко. Любим. Не волнуйся. Твоя Анна. 28.VI.41».

28 июня. Почти год назад. Они были живы. Они пытались добраться до Ленинграда. Ленинград! Город, который в кольцо взял враг. Город-фронт. Город-голод. Новая тревога, острая, как лезвие ножа, вонзилась в его сердце. Блокада. Он слышал ужасные рассказы. Нормы хлеба. Обстрелы. Голод. Морозы. Его Анна и его хрупкая Катя там. С этого момента его жизнь стала двойным существованием. Внешне — он выполнял свою работу. Внутренне — он жил в Ленинграде, рядом с ними, делил их паек, слышал завывание сирен и разрывы снарядов. Он писал письма в пустоту, в никуда, в надежде, что хоть одно чудом прорвется сквозь кольцо блокады.

Судьба, жестокая и насмешливая, распорядилась так, что он оказался вовлечен в эту ужасную историю, игру могущественных, смертельных, безжалостных сил. Вовлечен тогда, когда еще думал, что семья осталась в Риге. И фашистские агенты умело манипулировали его страхом, его горем, намекая, что его семья в их руках и его желание помогать спасет жизни жены и дочери. Что он мог сделать, что предпринять, когда каждое слово, сказанное любому особисту, даже просто постовому милиционеру, может оказаться смертельным приговором для его семьи. И не с кем посоветоваться, некому излить душу, потому что каждый его шаг мог привести к смерти близких, ужасной смерти.

— О семье думаете, профессор? — спросил Буторин.

Витольд вздрогнул. Он только сейчас понял, что молчит уже очень долго, думая о своем, что их разговор уже давно прекратился и он сидит и смотрит молча в темноту перед собой.

— Думаю, — тихо ответил он.

— Думаете — где они? Как они там справляются, голодают?

— Да, в Ленинграде.

— Ленинград… — протяжно выдохнул Буторин. — Тяжело там, Аристарх Максимович. Очень тяжело. Я был в городе прошлой зимой и своими глазами все это видел. Мужеству и стойкости нашего народа можно только удивляться. Но я уверяю вас, что город выживет, люди выживут. Не все, к сожалению, но город навсегда останется и будет напоминать нам о звериной сущности нашего извечного врага — злобной и завистливой Европы — и о бесконечной силе и мужестве нашего народа. И сейчас, когда идет такая страшная война, война за существование всей страны, всего народа, нельзя думать только о личном, как бы ни больно это было осознавать.

— Я знаю, — прошептал ученый.

Они сидели в темноте, два человека в немецком тылу, объединенные не только общей опасностью, но и общей грызущей тревогой. Ученый, мысли которого обычно парили над миллионами лет, и чекист, чья работа заключалась в сиюминутной жесткой реальности. Сейчас они были равны.

— Они сильные, — вдруг сказал геолог, и голос его окреп. Он говорил это больше для себя, но и для майора тоже. — Анна… она находчивая. Она найдет способ. И Катя… она у меня боевая. Они должны были выжить. Они должны.

Майор молча кивнул. Потом подбросил в огонь охапку хвороста.

— Прорвемся, профессор. Обязательно прорвемся. Узнаете. Все узнаете, когда встретитесь. Обязательно встретитесь.

И они снова замолчали, слушая, как в степи стрекочут сверчки, как изредка тихо шевелит листьями старая ива над их головой. Как в речушке изредка плещется рыба.

Они тронулись в путь еще до рассвета, пока можно было свободно преодолеть шоссе. Немцы в своих гарнизонах соблюдали строгое правило и распорядок дня. Раньше девяти утра и после шести вечера никакие машины из гарнизонов не выезжали, кроме специальных или для выполнения военных операций. Ночью можно было столкнуться только с колонной какой-то, перебрасываемой пешим порядком или на автотранспорте воинской части. Или с рейдовой группой фельдполиции.

Двигатель урчал ровно и уверенно. За рулем сидел Сосновский, пока Коган отдыхал от тяжелого управления бронетранспортером. Буторин стоял в кузове в надвинутой на глаза немецкой каске, чтобы не вызывать подозрения, и в бинокль осматривал окрестности. Дороги недавно разошлись в разные стороны почти под прямым углом. И очень заманчиво выглядела долина между ними, изрытая промоинами, оврагами, низинками и холмами. Тут проехать трудно, разве что только на телеге. Поэтому дороги в свое время и проложили в объезд этой равнины, изъеденной столетиями и тысячелетиями дождей, снегов, морозов и летнего иссушающего зноя. Испытывать проходимость немецкой техники лучше здесь. Время сейчас для группы не играло большой роли. Главное — выбраться, главное — безопасный маршрут.

Бронетранспортер сползал по склону в низинку, где между холмами можно было проехать несколько километров, а потом выбраться на ровное пространство. Скоро можно было подумать и о том, чтобы сворачивать и двигаться в восточном направлении — к Волге. Но что-то Буторину не понравилось. Он еще и сам не понял, откуда, из каких дебрей его опыта возникло интуитивное опасение, как послышался снизу голос Сосновского:

— Витя, посмотри!

Михаил сбавил скорость.